Джефферсон садится на колени, поджав под себя ступни. Ловко; мои ноги такого ни за что не выдержат. Наверное, у него это в генах заложено. Все пробуем повторить, но получаем в лучшем случае позу лотоса.
Он начинает монотонный напев. На японском, видимо; звук идет глубоко из горла. Такое показывают в фильмах – стоя над умершим героем, кто-нибудь говорит: «Надо бы что-то сказать», и находится доброволец, который произносит нечто простое, но прекрасное. Песнопение Джеффа совсем не кажется простым; наоборот, оно очень сложное. Может, он ходил в какую-нибудь буддистскую школу? Ведь ходят же люди в школы еврейские.
Как странно, это – Джефф, и в то же время будто не он. Незнакомец, или просто часть души Джеффа сейчас где-то в другом месте. Там точно спокойней, чем здесь. Кажется, я его совсем не знаю. А ведь я не помню, чтобы он так отпевал Вашинга или кого-то еще! Похоже, Джефферсон провожает сегодня всех, кого забрала смерть. Может, и людей-кротов тоже. Такая вот духовная братская могила.
Тем временем все пытаются вести себя соответственно. Мы не знаем толком, что делать, поэтому просто сидим, положив ладони на колени и глядя по сторонам. Я думала, Грудастая будет рассматривать свои ногти или в зубах ковырять, с нее станется, – но она пожирает глазами Джеффа, будто хочет пересчитать все его поры. Несмотря на то что мы на похоронах Пифии, у меня кулаки чешутся дать фифе в морду.
Наконец Джефферсон обрывает напев, трижды хлопает в ладоши и встает.
– Пошли, – говорит он.
Оставляем Пифию покоиться с миром. Все, кроме Умника. Он еще долго-долго сидит с ней и держит за руку.
Я все-таки ее не уберег.
Знаю-знаю, она сама решила ехать с нами, мы не могли ее удержать. Однако факт остается фактом: если бы я все это не затеял, Пифия была бы жива и невредима, дома на Площади.
Виноват не Умник. Он рвется чинить все, что сломано. Ум, наверное, даже обезвреженную бомбу заново соберет, если задачка его заинтересует. Я смотрю на него, он потерял голову от смерти своей – кого? любимой? – и понимаю: о последствиях похода Умник не задумывался.
Да, конечно, мы все умрем, чего переживать-то? Так было всегда, даже до Хвори. Разве до Случившегося кто-то мог похвастать, что будет жить вечно? Нет, люди просто старались не лезть на рожон и найти себе стоящее занятие или, не знаю, отвлекались изо всех сил – лишь бы не думать о конце.
Итак, пора устроить совещание и решить, что делать дальше.
– Не пойму, что мы решаем, – говорит Кэт.
Я не успел ей все объяснить.
– Идти спасать мир или не идти, – отвечает Питер.
– А, – кивает Кэт. – Я с вами.
– Кто тебя спрашивает? – фыркает Донна. – Ты – просто конфедератская шлюха, из-за тебя убили мою подругу.
– Я вам жизнь спасла!
– Точно. Геройский поступок: нашинковала бедного парня, когда он повернулся к тебе спиной.
– Он собирался нажать на курок.
– Чем? – вновь фыркает Донна. – Членом?
– Если она готова разделить с нами все опасности, пусть идет, – роняет Умник.
На этом спору конец: Ум теперь воспринимается как хранитель наследия Пифии.
– Нам пригодится любая помощь, – заключаю я. – Но поговорить я хотел не об этом. Вопрос в том, идем ли дальше?
Первым делом бросаю взгляд на Умника. Тот кивает. Питер смотрит на Донну.
– Господи! – восклицает она. – Джефф, ну чего ты заладил одно и то же?
– Потому что речь идет о ваших жизнях.
Очередное фырканье.
– Простыла? – интересуюсь я.
Интересуюсь, пожалуй, несколько раздраженно.
– Джефферсон, я уже сказала, что пойду, – говорит Донна. – Хватит сто раз спрашивать.
– Ты в покер играешь? – вдруг спрашивает меня Питер.
– Нет, – озадаченно отвечаю я.
– А. Там ведь как? На руках у тебя несколько карт. А ты поставил уже так много, что не можешь сброситься и все потерять. Это называется «вложиться в банк».
– И?
– И вот. Я считаю, мы вложились в банк. Сам подумай: Пифия, Ратсо… столько народу полегло… Не могу я поджать хвост и уйти домой.
Ну да, как-то так.
– Единственный путь – вперед, – подытоживаю я.
– По статистике, не важно, сколько уже поставлено, – впервые поднимает на нас глаза Умник. – Если карты на руках плохие, а ты продолжаешь ставить, просто проиграешь больше.
По молчаливому соглашению остаемся сегодня в музее. В телах и душах – сосущая пустота.
Разворачиваем и съедаем припасы Пифии. Не могу сказать: «Она бы этого хотела». Глупая фраза. Если Пифия на небесах, ее занимает совсем другое. Просто так будет правильно.
Окончательно меня добил блокнот. Мы роемся в рюкзаке Пифии в поисках чего-нибудь полезного, и оттуда выпадает книжечка с милой пучеглазой зверюшкой на обложке. Я подбираю с земли блокнотик, он раскрывается, и я невольно замечаю надписи: «друзья» и «мой парень». Девичий почерк с завитушками, сердечки над «й».
Протягиваю книжицу Донне. Та прижимает ее к себе и, отвернувшись, начинает плакать.
Увожу всех в мебельные галереи, ребята устраиваются спать. Падают как подкошенные, сил ни у кого нет.
Мне не до сна.
Я отправляюсь искать вакидзаси. А потом долго гуляю по музею, рассматривая старых друзей.
