— Пора уж, сиди — не сиди, никто, Джурка, за нас с тобой не уедет. Пойдем потихоньку. Там возле Башенных ворот телега ждет. Односельчанина встретила. А сейчас берем с тобой по сумочке и побрели потихоньку.
Джур послушно сгреб свою долю ноши и потащился следом, не оглянувшись на остающихся домочадцев. Тетка взяла и себе ношу немалую, но силищи у нее не менее чем у дюжего мужика. Перла, как телега груженая, обернулась к провожающим:
— Бывайте, — аккуратно прикрыла калитку и пошагала перед Джуром, уныло бредущим за ней.
Возле печально памятных Башенных ворот площадь была запружена телегами селян, отбывающих по холодку; горячие кони и единороги рыцарей — пастырей, отправляющихся со своими миссиями из города, всхрапывали, ожидая своей очереди; купеческие обозы поражали воображение многочисленными, тщательно продуманными приспособлениями — в дальнюю торговлю отправлялись.
В середине очереди стояла телега, нагруженная ящиками, сверточками, узелочками и тому подобной чепухой, к которой и направилась дородная матрона. Восседал на ней старичок-боровичок, весь заросший белыми волосами, которые торчали у него повсюду — из носа, из ушей, пальцы рук были так мохнаты, что, когда он ими шевелил, казалось, что какая-то белая волосатая гусеница ползет, извиваясь. Тетка Глафира, подошла к подводе и с размаху шлепнула старика по спине так, что у того чуть не треснула рубаха и без таких потрясений доживающая свои последние деньки:
— Эй, старый, здоров живешь! Ждешь кого? — тут она оглушительно расхохоталась, и Джур понял с какой-то омерзительной гадливостью, что престарелая тетка кокетничает с этим мохнатым старцем, годившимся лишь только ковриком работать, ну это по его, Джура, мнению. Дед подпрыгнул, не ожидая такого приветствия, потом, быстро очухался, поприветствовал попутчицу, ответив ей какой-то только им понятно пошлой тирадой. Легко загрузил их скарб на свободные местечки, с великим трудом нашедшиеся, посадил грузную тетку рядом с собой на козлы, отчего телега сразу накренилась и осела на один бок. Джур нашел себе свободный уголок среди ящиков, улегся на душистую подстилку, пахнущую сухими травами, ветром, солнцем и деревом, и телега покатила неспешно, миновав городские ворота.
Пока выехали за ворота, пока поднялись в горку, уж и сумерки подступать начали. Сегодня побаловал закат — солнца садились неторопливо, плавно гася свой жаркий свет. Темнота подступила потихоньку, словно подкрадываясь. Дневной свет сначала становился темно-желтым, словно переспевшая тыква, лопнувшая от своей спелости и бесстыдно оголившая семечки, потом в нем появились проблески позолоты, плавно занимающие все больше и больше места. Затем небо стало розоветь, синеть и наступили лиловые сумерки, похожие на застаревший синяк. В проплывающих мимо зарослях завели громкий ночной стрекот всякие букашки, выползли на ночную охоту гады, отсыпающиеся днем. Ночные птицы и летучие мыши полетели расчерчивать темнеющий небосвод своими крыльями. Стихал дневной шум, а ночной только набирал силу. Плавно поскрипывающие колеса телеги навевали дремоту. Тетка Глафира уже давно перебралась с козел на свободное местечко и похрапывала во всю мощь своих богатырских легких. Джурия потянуло в сон, тяжелой стала головушка и, пристроив в укромном уголке очки, он тоже засопел поначалу, а потом захрапел в унисон со спящей женщиной.
Проснулся он резко, как от толчка, вздрогнул — когда-то такое уже бывало.
