13 октября Риббентроп направил Сталину письмо, где предложил организовать новую встречу в верхах. Если Сталин не сможет приехать в Берлин сам, то не пора ли Молотову ответить на визиты Риббентропа в Москву?
12 ноября Молотов беседовал в Берлине с Риббентропом, который убеждал его, что «никакая сила на земле не в состоянии предотвратить падение Британской империи»[837]. Англичане «определенно попросят мира в будущем году»[838]. Это было важно — немцы намерены заниматься осадой Британии еще несколько месяцев. Следовательно, весной можно ожидать либо высадки на острове, либо англо-германского примирения. Разумеется, оба варианта могут означать резкий рост угрозы Советскому Союзу. А пока нацистам было важно убедить коммунистов порвать с англичанами, которые вообще партнеры ненадежные: «С чисто английским цинизмом они предательски покинули своих друзей…, англичане не только недобросовестные политики, но еще и плохие солдаты»[839].
Опасность столкновения на линии восток — запад прекрасно осознавалась и в Берлине, и в Москве. Но, оказывается, у германского руководства есть рецепт против угрозы конфликта между СССР и государствами Тройственного союза: «будет мудрее всего, если они, стремясь к расширению своего жизненного пространства, обратятся к югу»[840]. Японцы начнут «осваивать» Тихий океан и остатки Британской империи в его бассейне, Германия и Италия займутся Африкой. Риббетропа интересует, «не повернет ли в будущем на юг и Россия для получения естественного выхода в открытое море, который так важен для России»[841]? Молотов поинтересовался, о каком море говорит Риббентроп. Речь шла о Персидском заливе. Впрочем, в этой части Азии Германия не заинтересована. Берите, что хотите. Хоть все британские владения и зависимые от Запада государства.
Что, и Турцию можно? Для Молотова принципиально важным был вопрос не о бескрайних просторах Южной Азии, а о проливах, которые вели к южным границам СССР — черноморскому побережью. Но тут немцы не были так щедры даже за чужой счет. Риббентроп считал, что теперь, когда Турция фактически отказалась от союза с Великобританией, ее можно привлечь к союзу победителей. Но СССР не устраивало, что по заключенной в 1936 г. в Монтре конвенции советский флот не имел права проходить в средиземноморье, если он участвовал в военном конфликте. В то же время СССР опасался, что случись Турции вступить в антисоветскую коалицию, она пропустит враждебный флот в Черное море. Поэтому Молотов заговорил о необходимости строительства в проливах советских военных баз, которые могли бы гарантировать контроль над проходом судов в Черное море. Опыт Прибалтики доказывал: где появляются советские военные базы, там потом происходит советизация. Риббентроп соглашался, что конвенция в Монтре устарела, и СССР должен получить дополнительные права для прохода своих военных кораблей. Но «сдавать» Турцию Германия не желала, также претендуя, наряду с Италией, на право провода кораблей через проливы.
Турция и Болгария интересовали Молотова гораздо больше, чем Иран и Индия. Можно согласиться с Г. Городецким, что «советская позиция на берлинской конференции была продиктована не чрезмерными аппетитами, а, скорее, осознанием германской угрозы на Балканах и в проливах»[842].
Планы раздела мира вызвали у Молотова не ажиотаж, а скорее опасения. Раздел мира на сферы влияния, говорите… А не поделили ли Вы уже Советский Союз? Что такое обещанное Японии «великое восточно-азиатское пространство», зафиксированное в Тройственном пакте? Не входит ли в эту сферу влияния Японии восток Советского Союза? И где вообще границы этого «пространства». Риббентроп, оказывается, не задумывался над этим, хоть и участвовал в выработке Тройственного пакта. Японцы предложили формулировку, он и подмахнул. Но Молотов подходит к делу серьезней: «при разграничении сфер влияния на довольно долгий период времени необходима точность», и поэтому надо бы объясниться «точнее относительно значения, характера и целей Тройственного пакта»[843].
Раз Германия заинтересована в широком разделе мира, можно поставить все неприятные вопросы, которые накопились за последнее время, и обменять новый этап сближения на широкие уступки со стороны Германии. Надежды на это после беседы с Риббентропом у Молотова были, и он сообщал Сталину с места переговоров: «Большой интерес Гитлера к тому, чтобы договориться о сферах влияния и укрепить дружбу с СССР, налицо»[844].
На следующий день Молотов был приглашен к Гитлеру. Фюрер начал смелыми мазками рисовать перед представителем Советского Союза контуры будущего мироустройства. Необходимо «навести порядок в развитии народов», что приведет к «мирному сотрудничеству между двумя странами даже после ухода из жизни их нынешних руководителей»[845]. Тут Молотов поддакнул.
