Но пока Гитлер обхаживал плутократов, у Штрассера и недавно вернувшегося к руководству штурмовиками Э. Рема (в 1925–1930 гг. он служил в Боливии) появился свой козырь — связи с армией. С ними вступил в общение «красный генерал» Курт фон Шлейхер, заместитель министра обороны, инициатор политизации армии, имевший тесные связи с президентом, асс секретных операций (он, в частности, налаживал негласное военное сотрудничество с СССР в 20-е гг.). Как и большинство германских офицеров, Шлейхер был националистом, но весьма гибким, он активно вел консультации и с западными странами, и с СССР. Сотрудник Шлейхера Мюллер отмечает, что его шеф ратовал за сближение с Англией и Францией[200]. В результатате ему удалось достичь предварительных соглашений об урегулировании проблемы германских вооружений. «Усиление рейхсвера было обеспечено. По этому вопросу он с 1930 года поддерживал через французского посла в Берлине Франсуа Понсэ сугубо доверительные контакты с правительствами Англии и Франции…»[201]
Несмотря на близость к монархисту и консерватору Гинденбургу, Шлейхер считал необходимым сохранение Веймарской республики и был противником военной диктатуры. «Шлейхер был против введения осадного положения, считая, что оно разлагает армию»[202]. «Человек, который уверенно ориентировался в политических сферах, обладая чрезвычайной ловкостью в переговорах и диалоге, выказывал способности умного и умеренного тактика перед лицом бюрократии и парламента, был большой редкостью в среде прусских офицеров. Особенная ценность его персоны заключалась в том, что он владел парламентской тактикой в совершенстве, не потеряв при этом специфического офицерского самосознания. На этом слиянии причастности к немецкой военной традиции с одной стороны и полном овладении парламентскими методами, с другой стороны, и покоилось его практически монопольное положение в системе власти на заключительной стадии Веймарской республики»[203] — характеризует Шлейхера историк Т. Эшенбург.
Шлейхер понимал, что выйти из кризиса невозможно без широких социальных реформ. Но для этого необходимо было создать дееспособное реформаторское правительство.
Рост крайних фракций в парламенте приводила к параличу системы парламентского лоббирования, когда противостоящие фракции уравновешивают друг друга. Теперь их противостояние и непримиримость парализовали власть, не давали провести необходимые преобразования. Брюнинг стал добиваться введения чрезвычайного положения от восьмидесятичетырехлетнего президента — фельдмаршала Пауля Гинденбурга. Ради чего? Ради той же политики экономии. Авторитарное решение в этих условиях лишь подливало масла в огонь — веймарская государственная конструкция отрывалась от корней гражданского общества, которое не могло поддержать такую политику. Правление с помощью декретов, составленных Брюнингом и подписанных Гинденбургом, вызвала «совершенное исключение рейхстага из политики и слияние законодательной и исполнительной власти. Теперь престарелый маршал первой мировой войны, президент Пауль Гинденбург остался единственной опорой республики»[204]. Но, несмотря на атрофию парламентаризма при Брюнинге, фактор парламентского большинства оказался решающим в дальнейшей политической борьбе — как признак эволюционности перемен, как гарантия законности происходящего, успокаивавшая засыпающие институты гражданского общества, которые также все еще были опорой республики. Понимая это, Гитлер тщательно соблюдал конституционные правила, пока не получил возможность нанести решающий удар и по гражданскому обществу, и по конституции.
Политика Брюнинга создавала тепличные условия для роста нацизма. В условиях кризиса он по-гуверовски уклонялся от реформ. Предел политической фантазии Брюнинга заключался в том, чтобы «добиться мирным путем реставрации монархии. На этом строилась моя политическая стратегия»[205]. Брюнингу и в голову не могло прийти, что может быть что-то политически более важное, чем борьба монархистов и республиканцев.
Некоторые успехи Брюнинга во внешней политике были следствием обстоятельств и также не могли существенно улучшить ситуацию. После подписания плана Юнга французы эвакуировались из рейнской зоны в июне 1930 г. Зона по условиям Версальского договора оставалась демилитаризованной, что ограничивало германский суверенитет над ней. 30 июня 1931 президент США Гувер объявил мораторий на выплаты долгов Америке, что обеспечило Германии небольшую финансовую передышку, но не улучшило экономическую конъюнктуру. Углублению кризиса способствовала и финансовая политика Брюнинга: «Тщательнейшим образом выполняя план Юнга и не принимая никаких мер по оздоровлению экономики, он намеревался вызвать „кризис осознания“. И таким образом побудить мир, т. е. Францию, Англию и США отказаться от взимания репараций»[206], — считает К. Линденберг.
