— Ладно, — решил после некоторого раздумья Мюнц, — забудем пораженческие настроения, прозвучавшие в твоем письме. С сентября я беру тебя в нашу редакцию, в отдел экономики. Это, вероятно, будет самое правильное. И там, я думаю, ты соберешь реальный материал о передовиках для своей диссертации.
Франк был настолько рад этому предложению, что готов был броситься ему на шею, даже глаза у него повлажнели, поэтому Мюнц быстро добавил:
— Только прошу тебя, не раскисай. Как и от каждого коммуниста, работающего здесь, я буду требовать от тебя максимальной отдачи.
С осени Франк стал работать литсотрудником в «Вархайт». Конечно, Мюнцу пришлось побороться за него. Помогло и то, что, по недавно принятому ЦК решению, все служащие должны были ежегодно в течение четырех недель работать на каком-нибудь производстве. Таким образом Франк и тут, в редакции, был связан с производством, но по крайней мере с пользой для своей научной деятельности.
Потому-то он и сидел сейчас в поезде, направлявшемся в Айзенштадт. Потому и перечитывал сочинения Мао Цзэдуна: ведь решение об обязательной связи с производством, которое так благоприятно отразилось на его судьбе, было заимствовано у китайских коммунистов.
Едва он ступил на платформу, в лицо ему ударил резкий холодный ветер со снежной крупой. Франк поднял воротник пальто, поглубже надвинул на лоб шапку, чтобы хоть немного защитить лицо от коловших, как иголки, льдинок, и поспешил к зданию вокзала. Здесь все изменилось, даже вокзал располагался теперь совсем в другом месте. Франк спросил у прохожего дорогу к комбинату, но, выйдя из здания вокзала, понял, что в этом не было никакой необходимости. Черневшие на фоне неба силуэты печей и каупера, трубы с огромными языками пламени, отбрасывавшими розоватые отблески на белый снег, видны были отовсюду.
Он давно не был тут и даже в близлежащем Граубрюккене, где когда-то жили его родители. С тех пор как они умерли, его ничто уже не связывало с этими краями. Слева и справа вдоль центральной улицы высились огромные новые здания, и улица тоже показалась ему незнакомой. Лишь когда за поворотом открылась лежащая в излучине Заале деревенька с церквушкой и низкими домиками под островерхими крышами, он узнал родные места.
Теперь здесь вовсю кипела жизнь. Несмотря на ранний час, мчались грузовики, ехали закутанные велосипедисты, борясь с ледяным январским ветром, попадались и пешеходы. Источником всей жизни здесь, несомненно, был комбинат.
Наконец он добрался до железных ворот, и вахтер занес его в списки посетителей. До времени, назначенного секретарем парткома, оставался еще час, и он решил повидать своих прежних друзей. По крайней мере Штейнхауэра он надеялся застать в редакции.
И не ошибся. Постучав в дверь, он услышал в ответ знакомый голос.
Ахим был один в комнате. Он сидел, склонившись над письменным столом, заставленным обычными для любого учреждения предметами: телефон, календарь, стопка бумаг. Вооружившись строкомером, линейкой и карандашом, Ахим монтировал первую страницу — это Франк увидел по наклеенному на листе заголовку: «Факел». Отдельно, на гранках он подсчитывал строки, отчеркивал жирными штрихами колонки в какой-то статье.
Ахим, погруженный в работу, хотя и ответил на приветствие Франка, но не узнал его; лишь когда в комнате воцарилось молчание, он поднял голову.
— Я вас слушаю.
Вошедший был ему не знаком, хотя… Нет, где-то он его видел. Но где? Незнакомец был в пальто, в шапке, надвинутой почти на глаза, на заиндевевших от мороза усах и бороде блестели капли… Нет, он не мог вспомнить.
Франка эта сцена забавляла. Он с трудом подавил усмешку, расстегнул воротник и снял шапку.
— Вы, — произнес он, делая ударение на «вы», — вы меня не…
В этот момент Ахим узнал его. Хотя он уже слышал, что Люттер переведен с факультета журналистики в редакцию «Вархайт», даже читал несколько его статей в областной газете он никак не ожидал увидеть его сейчас перед собой.
— Франк… — произнес он и встал, отодвинув бумаги, — Франк, прости, не узнал тебя, я и представить себе не мог… — «Ты ужасно изменился», — хотел он добавить, но не добавил.
Франк сунул перчатки в карман, снял пальто, повесил его на свободный стул. Он почувствовал, что его встретили с некоторой прохладцей, во всяком случае, не так, как он это себе представлял. В чем тут дело? В том, что они много лет не виделись, а может, воспоминания о прошлом не были так уж лучезарны, как ему бы хотелось? Но он все же раскрыл Штейнхауэру свои объятия и сказал:
— Давай-ка, друг, обнимемся по старой памяти. Как видишь, жив еще курилка, А теперь, я думаю, мы часто будем встречаться.
Нет, Ахим не упал со слезами умиления ему на грудь, однако он не видел причины, почему бы ему наконец со всей сердечностью не поприветствовать старого друга.
