– Этого они и хотели. Чтобы «поздно». Опасались твоего доклада.
– Допустим. А пыль? Откуда она взялась в моем скафандре? Как они могли о ней знать?
– Знать не знали, но Лакс чего-то боялся. Поэтому и крутил с дисперсантом.
– И это до вас дошло? – удивился я.
– Его ассистент – наш человек. Лоджер.
Я вспомнил первый разговор с Лаксом. Действительно, он говорил, что кто-то из его сотрудников копает под него. Вся история выглядела в новом свете.
– Каллотомия – тоже они? – спросил я.
– Понятия не имею. – Он пожал плечами и добавил: – И не узнаешь никогда. Никто не узнает. При самой высокой ставке правда перестает существовать. Остаются одни гипотезы. Версии. Как было с Кеннеди.
– Президентом?
– Сейчас ставка еще выше. Весь мир! Большей не существует! Теперь напиши, что обещал...
Я вынул из стола лист бумаги и шариковую ручку. Грамер стоял, отвернувшись к окну. Я подписался и подал ему письменное обязательство. Он взглянул и удивился.
– Ты не ошибся?
– Нет.
– Десять?
– Десять.
– Ну что ж, баш на баш. Ты добавил, и я тебе добавлю. На Луну тебя
– Хочешь сказать, что Лакс? Не верю!
– Не Лакс. Он ничего не знал. Лоджер знал все планы. К нескольким десяткам программ он добавил еще одну. Нехитрый фокус. Это же программист.
– Значит, все-таки вы...
– Нет. Он работал на три стороны одновременно.
– Лоджер?
– Лоджер. Но он был нам нужен.
– Хорошо. Дисперсант вызвал меня. Я опустился. Ну а как с песком?
– Чистейшая случайность. Этого никто не предвидел. Если ты не вспомнишь той минуты сам, никто уже в этом не разберется. Никогда.
Он сложил листок вдвое, спрятал в карман и бросил от двери:
– Держись!
Я видел, как он шел к главному павильону. Прежде чем он скрылся за живой изгородью, левая рука взяла меня за правую и пожала. Не скажу, чтобы такое выражение одобрения меня обрадовало. Но, так или иначе, надо было жить дальше.
«Непобедимый», крейсер второго класса, самое крупное судно, которым располагала База в созвездии Лиры, шел на фотонной тяге через крайний квадрант созвездия. Восемьдесят три человека, составлявшие команду корабля, спали в тоннельном губернаторе центральной палубы. Рейс был относительно недолгим, поэтому вместо полной гибернации применили углубленный сон,[70] при котором температура тела не падает ниже десяти градусов.
В рулевой работали только автоматы. В их поле зрения, на крестовине визира, лежал диск солнца, которое было немногим горячее обычного красного карлика. Когда диск этот занял половину экрана, аннигиляционная реакция была приостановлена. Некоторое время на всем корабле стояла мертвая тишина. Беззвучно работали климатизаторы и цифровые машины. Прекратилась тончайшая вибрация, сопутствующая эмиссии светового столба, который ранее вырывался из кормы и, как бесконечно длинная шпага пронзая мрак, отдачей двигал корабль. «Непобедимый» шел все на той же субсветовой скорости, беззвучный, глухой, кажущийся пустым.
Потом начали перемигиваться огоньки на пультах, облитых румянцем далекого солнца, пылающего на центральном экране. Ферромагнитные ленты двинулись, программы медленно вползали в недра одного устройства за другим, переключатели высекали искры, и ток устремлялся по проводам с гудением, которого никто не слышал. Электромоторы включались и, превозмогая сопротивление давным-давно застывшей смазки, с басовых нот переходили на пронзительный стон. Тусклые кадмиевые стержни выдвигались из вспомогательных реакторов, магнитные помпы нагнетали жидкий натрий в змеевики охлаждения, по металлу корабельных палуб пошла дрожь, а тихое, царапающее шуршание внутри стен — будто там носились стада крохотных зверьков, постукивая коготками о сталь, — означало, что подвижные щупы автоматического ремонта уже начали свой путь длиною в километры, чтобы контролировать каждое скрепление балок, герметичность корпуса, надежность металлических стыков. Весь корабль, пробуждаясь, наполнялся звуками и движением, и лишь его команда еще спала.
