– Гифти, утром первым делом я вернусь и помогу тебе во всем разобраться, хорошо? Обещаю. Звони мне сегодня в любое время. Правда, в любое.
– Спасибо, – сказала я. Я вышла из машины и отвела маму в свою квартиру.
Внутри мать выглядела маленькой и сбитой с толку, невинной. Я была так напугана и зла, что забыла пожалеть ее, но теперь мне стало ее жалко. Я затащила маму в ванную и начала набирать воду. Стянула с матери рубашку, проверяя запястья. Развязала шнурок на ее пижамных штанах, и те сами сползли вниз шелковой лужицей.
– Ты что-нибудь принимала? – спросила я, готовая открыть ей рот, но, к счастью, мать покачала головой. Когда ванна наполнилась, я попросила ее залезть. Лила воду ей на голову и смотрела, как ее глаза закрываются и открываются от потрясения, от удовольствия.
– Мама, я умоляю тебя, – начала я на чви, но не знала язык, чтобы закончить предложение. В любом случае не уверена, как бы я его закончила: я умоляю тебя остановиться. Умоляю тебя проснуться. Умоляю тебя жить.
Я вымыла мать и причесала ей волосы. Я намылила ее тело, проводя губкой по каждой складке кожи. Когда я добралась до ее рук, она схватила одну из моих, прижала к сердцу и удержала там. «Ebeyeyie», – сказала она. Все будет хорошо. Она говорила это Нана, когда мыла его. Тогда это было правдой, пока не стало ложью.
– Посмотри на меня, – попросила мать, взяв меня за подбородок и развернув к себе. – Не бойся. Бог со мной; ты меня слышишь? Бог со мной, куда бы я ни пошла.
Наконец я уложила ее в постель. Я просидела у ее двери целый час, прислушиваясь к храпу. Я знала, что не засну. Я знала, что должна оставаться там, бодрствовать, но потом начала чувствовать, что в моей квартире не хватает воздуха для нас двоих, поэтому ускользнула, чего никогда не делала, когда была подростком. Я села в машину и направилась на север в сторону Сан-Франциско, ехала с опущенными окнами, глотая воздух, и ветер хлестал меня по лицу и высушивал губы. Я продолжала их облизывать.
«От этого только хуже станет», – всегда говорила мама.
Она была права, но меня это никогда не останавливало.
Я не знала, куда еду, только знала, что мне не хочется находиться среди мышей или людей. На самом деле я даже не хотела быть рядом с собой, и, если бы могла найти способ избавиться от себя, найти переключатель, который мог выключить мои собственные мысли, чувства и резкие увещевания, я бы сделала это.
Я ждала этого голоса, ждала пути, ездила взад-вперед по узким улочкам города, который мне никогда особо не нравился. Я почти слышала, как моя машина фыркает от усталости, пока взбирается по этим обширным холмам, и с облегчением выдыхает, когда летит с них вниз. Я видела районы с домами, похожими на миниатюрные замки, с огромными и яркими лужайками, мерцающими зеленью, – и видела переулки, где худые мужчины и женщины сидели на ступенях и содрогались на тротуарах, и все это меня опечалило.
Когда мы были детьми, без сопровождения и без присмотра, то вдвоем с Нана пробирались по ночам в закрытый бассейн в нескольких кварталах от нашего дома. Наши купальники стали слишком тесными еще несколько лет назад. Они не успевали за нами. Нана и я были слишком счастливы окунуться под покровом темноты. В течение многих лет мы умоляли родителей разрешить нам ходить в бассейн, но в течение многих лет те придумывали оправдания, почему нам нельзя. Нана сообразил, что ему хватает роста, чтобы протянуть руку через ворота и открыть их для меня. Поскольку наша мама работала в ночную смену, мы шли в этот бассейн.
– Как думаешь, Бог знает, что мы здесь? – спросила я. Никто из нас на самом деле не умел плавать, и хотя мы лазили здесь незаконно, но дураками не были. Мы знали, что наша мать убьет нас, если мы утонем, поэтому держались на мелководье.
– Конечно, Бог знает, что мы здесь. Он все знает. Каждую секунду каждого дня он знает, где находится каждый человек.
– Значит, Бог разозлится на нас за то, что мы лазим в бассейн, верно? Мы грешим.
Я уже знала ответ на этот вопрос, и Нана знал, что я знаю. В то время мы вдвоем ни разу не пропускали воскресные службы в церкви. Даже когда у меня болели глаза, мать вручила мне солнцезащитные очки и повела меня в святилище за исцелением. Нана сначала мне не ответил. Я решила, что он меня игнорирует, и я привыкла, что меня игнорируют – в школе, где я задавала слишком много вопросов, и дома, где я делала то же самое.
– Все не так уж плохо, – наконец сказал Нана.
– То есть?
– То есть это хороший грех, не так ли?
Выпуклая луна казалась мне не совсем правильной. Мне становилось холодно, я уставала.
– Да, это хороший грех.
