– Я оператор Михайлов, – сказал человек с факелом. – К Окада сейчас нельзя. Он умрет в ближайшие четверть суток, и мы можем не успеть. – Он едва шевелил губами. – Профессор Каспаро очень занят и просил не беспокоить. Пожалуйста, уезжайте…
Он вдруг повернулся к своим товарищам.
– Ребята, – сказал он с отчаянием. – Дайте еще две таблетки.
Званцев стоял под дождем и думал, что́ еще можно сказать этому человеку, засыпающему на ходу. Михайлов стоял боком к нему и, запрокинув голову, что-то глотал. Потом Михайлов сказал:
– Спасибо, ребята, я совсем падаю. У вас здесь все-таки дождь, прохладно, а у нас все просто валятся с ног, один за другим, поднимаются и опять валятся… Тогда уносим… – Он все еще говорил невнятно.
– Ничего, последняя ночь…
– Девятая, – сказал Михайлов.
– Десятая.
– Неужели десятая? У меня голова как чугун. – Михайлов повернулся к Званцеву. – Извините меня, товарищ…
– Океанолог Званцев, – сказал Званцев в третий раз. – Товарищ Михайлов, вы должны нас пропустить. Мы только что прилетели с Филиппин. Мы везем академику информацию, очень важную информацию. Он ждал ее всю жизнь. Поймите, я знаю его тридцать лет. Мне виднее, может он без этого умереть или нет. Это чрезвычайно важная информация.
Акико вылезла из машины и встала рядом с ним. Оператор молчал, зябко ежась под плащом.
– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Только вас слишком много. – Он так и сказал: «Слишком много». – Пусть идет один.
– Ладно, – сказал Званцев.
– Только, по-моему, это бесполезно, – сказал Михайлов. – Каспаро не пустит вас к академику. Академик изолирован. Вы можете испортить весь опыт, если нарушите изоляцию, и потом…
– Я буду говорить с Каспаро сам, – перебил Званцев. – Проводите меня.
– Хорошо, – сказал оператор. – Пошли.
Званцев оглянулся на Акико. На лице Акико было много больших и маленьких капель. Она сказала:
– Идите, Николай Евгеньевич.
Потом она повернулась к людям в плащах:
– Дайте ему плащ кто-нибудь, а сами полезайте в машину. Можно поставить машину поперек шоссе.
Званцеву дали плащ. Акико хотела вернуться в машину и развернуть ее, но Михайлов сказал, что двигатель включать нельзя. Он стоял и светил своим неуклюжим коптящим факелом, пока машину вручную разворачивали и ставили поперек дороги. Затем застава в полном составе забралась в кабину. Званцев заглянул внутрь. Акико снова сидела, свернувшись, на переднем сиденье. Товарищи Михайлова уже спали, уткнувшись головами друг в друга.
– Передайте ему… – сказала Акико.
– Да, обязательно.
– Скажите, что мы будем ждать.
– Да, – сказал Званцев. – Скажу.
– Ну, идите.
– Саёнара, Аки-тян.
– Идите…
Званцев осторожно прихлопнул дверцу и подошел к оператору:
– Пойдемте.
– Пойдемте, – откликнулся оператор совсем новым, очень бодрым голосом. – Пойдемте быстро, нужно пройти семь километров.
Они пошли, широко шагая, по мокрому шершавому бетону.
– Что у вас там делается? – спросил оператор.
– Где – у нас?
– Ну, у вас… В большом мире. Мы уже полмесяца ничего не знаем. Что в Совете? Как с проектом Большой Шахты?
– Очень много добровольцев, – сказал Званцев. – Не хватает аннигиляторов. Не хватает охладителей. Совет намерен перевести на проект тридцать процентов энергии. С Венеры отозваны почти все специалисты по глубокой проходке.
– Правильно, – сказал оператор. – На Венере им теперь нечего делать. А кого выбрали начальником проекта?
– Понятия не имею, – сердито сказал Званцев.
– Не Штирнера?
– Не знаю.
Они помолчали.
– Мерзость, верно? – сказал оператор.
– Что?
– Факелы – мерзость, правда? Такая дрянь! Чувствуете, как он воняет?
Званцев принюхался и отошел на два шага в сторону.
– Да, – сказал он. От факела воняло нефтью. – А зачем это? – спросил он.
– Так приказал Каспаро. Никаких электроприборов, никаких ламп. Мы стараемся свести все неконтролируемые помехи к минимуму… Кстати, вы курите?
– Курю.
Оператор остановился.
– Дайте зажигалку, – сказал он. – И ваш радиотелефон. Есть у вас радиотелефон?
– Есть.
– Дайте все мне. – Михайлов забрал зажигалку и радиотелефон, разрядил их и выбросил аккумуляторы в кювет. – Извините, но так надо. Здесь на двадцать километров в округе не работает ни один электроприбор.
– Вот в чем дело, – сказал Званцев.
– Да-да. Мы разграбили все пасеки вокруг Новосибирска и делаем восковые свечи. Вы слыхали об этом?
– Нет.
Они снова быстро пошли под непрерывным дождем.
– Свечи тоже мерзость, но все-таки лучше, чем факелы. Или, знаете, лучина. Слыхали про такое – лучина?
– Нет, – сказал Званцев.
– Есть такая песня: «Догорай, моя лучиночка». Я всегда думал, что лучина – это какой-то генератор.
– Теперь я понимаю, откуда этот дождь, – сказал Званцев помолчав. – То есть я понимаю, почему выключены микропогодные установки.
– Нет, нет, – сказал оператор, – микропогодные установки – это само собой, а дождь нам гонят специально с Ветряного Кряжа. Там есть континентальная установка.
– Зачем это? – спросил Званцев.
– Закрываемся от прямого солнечного излучения.
– А разряды в тучах?
