Горбовский с проклятиями поволок баллон обратно. Вернувшись, он уже не пытался лечь. Он стоял рядом с Кондратьевым и смотрел, как тот варит уху. Мрачный корреспондент Европейского Информационного Центра при помощи двух щепочек относил рыбьи внутренности к могильному камню.
Уха кипела. От нее шел оглушающий аромат, приправленный легким запахом дыма. Кондратьев взял ложку, попробовал и задумался.
– Ну как? – спросил Горбовский.
– Еще чуть соли, – отозвался Кондратьев. – И пожалуй, перчику. А?
– Пожалуй, – сказал Горбовский и проглотил слюнку.
– Да, – твердо сказал Кондратьев. – Соли и перцу.
Славин кончил таскать рыбьи потроха, навалил сверху камень и отправился мыть руки. Вода была теплая и прозрачная. Было видно, как между водорослями снуют маленькие серо-зеленые рыбки. Славин присел на камень и загляделся. Океан блестящей стеной поднимался за бухтой. Над горизонтом неподвижно висели синие вершины соседнего острова. Все было синее, блестящее и неподвижное, только над камнями в бухте без крика плавали большие черно-белые птицы. От воды шел свежий солоноватый запах.
– Отличная планета – Земля, – сказал он вслух.
– Готово! – объявил Кондратьев. – Садитесь есть уху. Леонид Андреевич, будьте добры, принесите, пожалуйста, тарелки.
– Ладно, – сказал Горбовский. – Тогда я и ложки заодно.
Они расселись вокруг дымящегося ведра, и Кондратьев разлил уху. Некоторое время ели молча. Затем Горбовский сказал:
– Безмерно люблю уху. И так редко приходится есть.
– Ухи еще полведра, – сообщил Кондратьев.
– Ах, Сергей Иванович! – сказал Горбовский со вздохом. – На два года не наешься.
– Так уж на Тагоре не будет ухи, – сказал Кондратьев.
Горбовский опять вздохнул.
– Может быть, и не будет. Хотя Тагора – это, конечно, не Пандора, и на уху надежда есть. Если только Комиссия разрешит ловить рыбу.
– А почему бы и нет?
– В Комиссии желчные и жестокие люди. Например, Геннадий Комов. Он наверняка запретит мне даже лежать. Он потребует, чтобы все мои действия соответствовали интересам аборигенов этой планеты. А откуда я знаю, какие у них интересы?
– Вы фантастический нытик, Леонид Андреевич, – сказал Славин. – Ваше участие в Комиссии по Контактам – ужасная ошибка. Ты представляешь, Сергей, Леонид Андреевич, с ног до головы покрытый родимыми пятнами антропоцентризма, представляет человечество перед цивилизациями другого мира!
– А почему бы и нет? – рассудительно сказал Кондратьев. – Я весьма уважаю Леонида Андреевича.
– И я его уважаю, – сказал Горбовский.
– Я его тоже уважаю, – сказал Славин. – Но мне не нравится первый вопрос, который он намерен задать тагорянам.
– Какой вопрос? – удивился Кондратьев.
– Самый первый: «Можно, я лягу?»
Кондратьев фыркнул в ложку с ухой, а Горбовский посмотрел на Славина с укоризной.
– Ах, Евгений Маркович! – сказал он. – Ну можно ли так шутить? Вы вот смеетесь, а мне страшно, потому что первый контакт с новооткрытой цивилизацией – событие историческое, и при малейшей оплошности оно может повредить нашим потомкам. А потомки, должен вам сказать, глубоко в нас верят.
Кондратьев перестал есть и поглядел на него.
– Нет-нет, – поспешно сказал Горбовский. – За всех потомков в целом я ручаться, конечно, не могу, но вот Петр Петрович – тот вполне определенно выразился в том смысле, что он в нас верит.
– И чей же он потомок, этот Петр Петрович? – спросил Кондратьев.
– Доподлинно сказать не могу. Ясно, однако, что он прямой потомок какого-то Петра. Мы, знаете, об этом с ним как-то не говорили… А хотите, я расскажу, о чем мы с ним говорили?
– Гм, – сказал Кондратьев. – А посуду мыть?
– Нет, я так не согласен. Сейчас или никогда. После еды надо полежать.
– Правильно! – воскликнул Славин и повалился на бок. – Рассказывайте, Леонид Андреевич.
И Горбовский начал рассказывать.
