Максим стянул через голову брезентовую рубаху. Все уставились на его грудь. Доктор выбрался из-за стола, подошел к Максиму и принялся вертеть его в разные стороны, ощупывая крепкими холодными пальцами. Было тихо. Потом длинноволосый сказал с каким-то сожалением:
– Красивый мальчик. Сын у меня был… тоже…
Ему никто не ответил, он тяжело поднялся, пошарил в углу, с трудом поднял и водрузил на стол большую оплетенную бутыль. Потом выставил три кружки.
– Можно будет по очереди, – объяснил он. – Ежели кто хочет покушать, то сыр найдется. И лук…
– Погодите, Лесник, – раздраженно сказал широкоплечий. – Отодвиньте бутылку, мне ничего не видно… Ну, что, Доктор?
Доктор еще раз прошелся по Максиму холодными пальцами, окутался дымом и сел на свое место.
– Налей-ка мне, Лесник, – сказал он. – Такие обстоятельства надобно запить… Одевайтесь, – сказал он Максиму. – И не улыбайтесь, как майская роза. У меня будет к вам несколько вопросов.
Максим оделся. Доктор отхлебнул из кружки, сморщился и спросил:
– Когда, говорите, в вас стреляли?
– Сорок семь дней назад.
– Из чего, вы говорите, стреляли?
– Из пистолета. Из армейского пистолета.
Доктор снова отхлебнул, снова сморщился и проговорил, обращаясь к широкоплечему:
– Я бы голову дал на отсечение, что в этого молодчика действительно стреляли из армейского пистолета, причем с очень короткой дистанции, но не сорок семь дней назад, а по меньшей мере сто сорок семь… Где пули? – спросил он вдруг Максима.
– Они вышли, и я их выбросил.
– Слушайте, как вас… Мак! Вы врете. Признайтесь, как вам это сделали?
Максим покусал губу.
– Я говорю правду. Вы просто не знаете, как у нас быстро заживают раны. Я не вру. – Он помолчал. – Впрочем, меня легко проверить. Разрежьте мне руку. Если надрез будет неглубокий, я затяну его за десять-пятнадцать минут.
– Это правда, – сказала Орди. Она заговорила впервые за все время. – Это видела я сама. Он чистил картошку и обрезал палец. Через полчаса остался только белый шрам, а на другой день вообще уже ничего не было. Я думаю, он действительно горец. Гэл рассказывал про древнюю горскую медицину, они умеют заговаривать раны.
– Ах, горская медицина… – сказал Доктор, снова окутываясь дымом. – Ну что же, предположим. Правда, порезанный палец – это одно, а семь пуль в упор – это другое, но – предположим… То, что раны заросли так поспешно, – не самое удивительное. Я хотел бы, чтобы мне объяснили другое. В молодом человеке семь дыр. И если эти дыры были действительно проделаны настоящими пистолетными пулями, то по крайней мере четыре из них – каждая в отдельности, заметьте! – были смертельными.
Лесник охнул и молитвенно сложил руки.
– Какого черта? – сказал широкоплечий.
– Нет уж, вы мне поверьте, – сказал Доктор. – Пуля в сердце, пуля в позвоночнике и две пули в печени. Плюс к этому – общая потеря крови. Плюс к этому – неизбежный сепсис. Плюс к этому – отсутствие каких бы то ни было следов квалифицированного врачебного вмешательства. Массаракш, хватило бы и одной пули в сердце!
– Что вы на это скажете? – сказал широкоплечий Максиму.
– Он ошибается, – сказал Максим. – Он все верно определил, но он ошибается. Для нас эти раны не смертельны. Вот если бы ротмистр попал мне в голову… но он не попал… Понимаете, Доктор, вы даже представить себе не можете, какие это жизнеспособные органы – сердце, печень – в них же полно крови…
– Н-да, – сказал Доктор.
– Одно мне ясно, – проговорил широкоплечий. – Вряд ли они бы направили к нам такую грубую работу. Они же знают, что среди нас есть врачи.
Наступило длительное молчание. Максим терпеливо ждал. А я бы поверил? – думал он. Я бы, наверное, поверил. Но я вообще, кажется, слишком легковерен для этого мира. Хотя уже не так легковерен, как раньше. Например, мне не нравится Мемо. Он все время чего-то боится. Сидит с пулеметом среди своих и чего-то боится. Странно. Впрочем, он, наверное, боится меня. Наверное, он боится, что я отберу у него пулемет и опять вывихну ему пальцы. Что ж, может быть, он прав. Я больше не позволю в себя стрелять. Это слишком гадко, когда в тебя стреляют… Он вспомнил ледяную ночь в карьере, мертвое фосфоресцирующее небо, холодную липкую лужу, в которой он лежал. Нет, хватит. С меня хватит… Теперь лучше я буду стрелять сам…
– Я ему верю, – сказала вдруг Орди. – У него концы с концами не сходятся, но это просто потому, что он странный человек. Такую историю нельзя придумать, это было бы слишком нелепо. Если бы я ему не верила, я бы, услышав такую историю, сразу бы его застрелила. Он же громоздит нелепость на нелепость. Не бывает таких провокаторов, товарищи… Может быть, он сумасшедший. Это может быть… Но не провокатор… Я за него, – добавила она, помолчав.
– Хорошо, Птица, – сказал широкоплечий. – Помолчи пока… Вы проходили комиссию в Департаменте общественного здоровья? – спросил он Максима.
– Да.
– Вас признали годным?
– Конечно.
– Без ограничений?
– В карточке было написано просто: «Годен».
– Что вы думаете о Боевой Гвардии?
