Могу только сказать: лицо его ожило, и не просто ожило – оно взорвалось движениями. Не знаю, сколько там на лице у человека мускулов, но у него они все разом пришли в движение, и каждый самостоятельно, и каждый беспрестанно, и каждый необычайно сложно. Я не знаю, с чем это сравнить. Может быть, с бегом ряби на воде в солнечном свете, только рябь однообразна и хаотична, однообразна в своей хаотичности, а здесь сквозь фейерверк крошечных движений проглядывал какой-то определенный ритм, какой-то осмысленный порядок, это не была болезненная конвульсивная дрожь, агония, паника. Это был танец мускулов, если можно так выразиться. И начался этот танец с лица, а затем заплясали плечи, грудь, запели руки, и сухие прутья затрепетали в сжатых кулаках, принялись скрещиваться, сплетаться, бороться – с шорохом, с барабанной дробью, со стрекотом, словно целое поле кузнечиков развернулось под кораблем. Это длилось не больше минуты, но у меня зарябило в глазах и заложило уши. А затем все пошло на убыль. Пляска и пение ушли из палочек в руки, из рук в плечи, затем в лицо, и все кончилось. На нас снова глядела неподвижная маска. Мальчик легко поднялся, шагнул через кучку прутьев и вдруг ушел в мертвое пространство.
– Почему вы молчите? – надрывался Комов. – Яков! Яков! Вы слышите меня? Почему молчите?
Я очнулся и поискал глазами Комова. Ксенопсихолог стоял в напряженной позе, лицом к кораблю, длинная тень тянулась по песку от его ног. Вандерхузе откашлялся и проговорил:
– Слышу.
– Что произошло?
Вандерхузе помедлил.
– Не берусь рассказать, – сказал он. – Может быть, вы, ребята?
– Он разговаривал! – произнесла Майка сдавленным голосом. – Это он разговаривал!..
– Слушайте, – сказал я. – А он не к люку пошел?
– Возможно, – сказал Вандерхузе. – Геннадий, он ушел в мертвое пространство. Возможно, он пошел к люку…
– Следите за люком, – быстро скомандовал Комов. – Если он войдет, сейчас же сообщите мне, а сами запритесь в рубке… – Он помолчал. – Жду вас через час, – проговорил он с какой-то новой интонацией, обычным спокойно-деловым тоном и словно бы отвернувшись от микрофона. – За час вы управитесь?
– Не понял, – сказал Вандерхузе.
– Запритесь! – раздраженно закричал Комов прямо в микрофон. – Понимаете? Запритесь, если он войдет в корабль!
– Это я понял, – сказал Вандерхузе. – Где вы нас ждете через час?
Наступило молчание.
– Жду вас через час, – снова отвернувшись от микрофона, деловито повторил Комов. – За час вы управитесь?
– Где? – сказал Вандерхузе. – Где ждете?
– Яков, вы меня слышите? – громко спросил Комов с беспокойством.
– Слышу вас отлично, – произнес Вандерхузе и растерянно оглянулся на нас. – Вы сказали, что ждете нас через час. Где?
– Я не говорил… – начал Комов, но тут его прервал голос Вандерхузе, такой же глуховатый, словно в отдалении от микрофона:
– А не пора ли нам обедать? Стась там, наверное, соскучился, как ты полагаешь, Майка?
Майка нервно захихикала.
– Это же он… – проговорила она, тыча пальцем в экран. – Это же он… там…
– Что происходит, Яков? – гаркнул Комов.
Странный голос – я даже не сразу понял чей – произнес:
– Я тебя, старикашечку моего, вылечу, на ноги поставлю, в люди выведу…
Майка, уткнувшись лицом в ладони, икала от нервного хохота, поджимая колени к подбородку.
– Ничего особенного, Геннадий, – произнес Вандерхузе, вытирая платком вспотевший лоб. – Недоразумение. Клиент разговаривает нашими голосами. Мы его слышим через внешнюю акустику. Маленькое недоразумение, Геннадий.
– Вы его видите?
– Нет… Впрочем, вот он появился.
Мальчик снова стоял возле своих прутьев, уже в другой, но такой же неудобной позе. Он опять глядел нам прямо в глаза. Потом рот его приоткрылся, губы странно искривились, обнажив десны и зубы в левом углу рта, и мы услышали голос Майки:
– В конце концов, если бы у меня были ваши бакенбарды, я бы, может быть, относилась к жизни совсем по-другому…
– Сейчас он говорит голосом Майки, – невозмутимо сообщил Вандерхузе. – А сейчас посмотрел в вашу сторону. Вы его все еще не видите?
Комов молчал. Мальчик все стоял, повернув голову в его сторону, совершенно неподвижный, словно окаменелый, – странная фигура в сгущающихся сумерках. И вдруг я понял, что это не он. Фигура расплывалась. Сквозь нее проступила темная кромка воды.
– Ага, вижу! – с удовлетворением сказал Комов. – Он стоит шагах в двадцати от корабля, так?
– Так, – сказал Вандерхузе.
– Не так, – сказал я.
Вандерхузе присмотрелся.
– Д-да, пожалуй, не так, – согласился он. – Это, пожалуй… Как вы это называете, Геннадий? Фантом?
– Стойте, – сказал Комов. – Вот теперь я его вижу по-настоящему. Он идет ко мне.
– Ты видишь его? – спросила меня Майка.
– Нет, – ответил я. – Темно уже.
– Не в темноте дело, – возразила Майка.
Наверное, она была права. Солнце, правда, зашло, и сумерки сгустились, но Комова я на экране различал и видел тающий фантом, и взлетную полосу, и айсберг вдали, а вот мальчика я больше не видел.
Потом я увидел, что Комов сел.
