Ирония, очевидная в этой фразе по-английски, не выдержала перевода. Он восстанавливал веселое настроение, вызывая этим полное молчание слушателей, пока двое в черных одеяниях — и много же вышло бы кильтов из этой зря потраченной материи! — не подошли и силой не поставили его на ноги.
Местная жандармерия промаршировала с ним налево и повела через крытый портик в коридор без крыши. Коридор, обжигаемый полутропическим солнцем, раздваивался, по обе стороны шли камни, похожие на хорошо отполированные зубы. Отлично сказано, подумал Плам, всегда он был искусен в подборе метафор и сравнений.
Далее его путь лежал через неглубокий пруд, и снова на свежий воздух. Некоторое время все трое оставляли мокрые следы ног, потом лабиринт расширился, чтобы перейти в поле — маленькое, даже для крикетного матча.
Хаким ждал под деревом. Если смотреть на него вблизи, он мог похвастать героическим семитским лицом: точно ассириец, только что сошедший с фрески, минус борода и украшения. На расстоянии от него стояли два стражника, расстояние было настолько безопасным, насколько это можно было позволить, но Плам все-таки вспомнил все эти библейские истории — насчет волков в поле и о горах отрезанных голов.
Он поклонился, неуверенный в местных обычаях, его эскорт отошел, присоединившись к другим стражникам, Хаким сразу приступил к делу:
— Когда ты умер?
Плам ринулся навстречу опасности:
— В 1380 году, — он немного преувеличил, — после того, как Мухаммед сделал свое дело, чем бы оно ни было.
— Ты даже вычислил. Хорошо, — таким тоном, как сказал бы: «хороший щенок…» или «хороший неверный».
Хаким прошел по кругу:
— Ты получишь хижину. Видишь этот ряд? По хижине каждому моему историку. Я в этом мире оказался отстающим, так что будешь мне помогать. На кого ты нарвался?
Этот Аль-Хаким би’Амр Алла имеет кое-что на своей стороне: он знает, как вывести человека из равновесия.
— В твоих нескольких жизнях, — добавил Хаким. — Гитлер? Ленин?
Плам покачал головой:
— Царица Билкис. Это было в мое первое воскрешение. Они с мадам Блаватской установили теткократию женщин, которые на земле прожили долгие жизни и научились не воспринимать дерзких реплик. Эта Блаватская — она ввела эту религию в действие, когда я был школьником. А… э…
— Да?
— Я прекрасно умею организовывать издание газет; это только в реальной жизни я неудачник. Хотите знать всех голливудских типов, которых я встречал на Земле? Кинозвезды. — И он продолжил: — Кларк Гэйбл, Фред Эстер, бродвейские парни.
— Царица Билкис — мифическая фигура, — заметил Хаким.
— Для мифа она была уж очень фигуристой, — ответил Плам. — Она весила больше меня на стоун или два… и чертовски настаивала, чтобы я выучил арабский. Кто еще? Соседи Билкис из-за реки нацеливали ружья на принца Фердинандо Монтесиноса, который претендовал на то, что был раньше кем-то важным. Но тут я бесполезен, я имею в виду, что не могу сказать, была ли Ровена дочерью Хорсы или Хенгиста[33].
— Ровена? — Хаким обладал даром терпения.
— Вверх по Реке шли сплетни о том, что она вышла замуж за Райдера Хаггарда, но аллах его знает, за сколько королевств от меня это случилось; где-то вдалеке царства императора Алексия. Меня убили из-за Билкис, неужели не знаете? Я пошел грудью на копье из-за того, что мое новое зрение было слишком хорошим.
Плам мчался дальше на всех парусах, раз уж ему удалось завладеть вниманием Хакима:
— Настоящий-то я был слепой, как летучая мышь. Снимал очки только перед тем, как ложиться спать. Мне нужно было, чтобы все перед глазами все расплывалось, не то не заснуть. Весь период перед Билкис и ее синедрионом тетушек страдал бессонницей, как никто другой. Я был пьян в драбадан, когда принц Фердинандо причалил к берегу со своей армадой.
«Вторжение!» — закричали местные. «Вторжение? Что? Где?» — я зевнул, нащупывая свою дубинку.
Черные глаза Хакима пристально впились в него, несмотря на отклонение от темы.
— Но ты, может, знаешь о Ленине, — прервал он. — И о большевистском движении? Они уже достигли полного коммунизма в твою эпоху на Земле?
Безусловно, эта резкая перемена темы означает что-то глубокомысленное, подумал Плам.
— Ленин умер… простите мою математику… лет за пятьдесят до меня. Россия продолжала отправлять и возвращать спутники. Они покупали мои книги, разве вы не знаете? Покупали их — будь здоров! Массу чертова времени я потратил, придумывая, что сделать с их рублями — потому что мои герои были идиоты-капиталисты, и им это нравилось.
— Так ты писал книги.
— Беллетристику. Музыкальные тексты. Забавные.
Хаким игнорировал эти слова.
— Пятьдесят лет. И дело Ленина процветало?
Это у орла есть такая привычка — клюнуть здесь, клюнуть там — и делают паузы между кусками, чтобы поразмышлять над своей добычей. У Хакима крутая внешность орла — и все время на свете в его распоряжении.
— Красные-то? Ну, в некотором смысле, поднимались по каменным ступеням из громадного количества мертвых к высоким материям. Политика не была моей стихией. Когда настало лето, человек перестает жить ужасами зимы, а я летний человек.
