Все это было давно, очень давно. И вот пришло время, когда Питер трахался с женщиной прямо перед алтарем пустой церкви; правда, в эти минуты он был здорово пьян. Это был римско-католический собор в Сиракузах[150], а девушка — еврейка. Сама блестящая идея принадлежала ей. Она ненавидела эту религию потому, что крутые мальчишки-католики из средней школы в Бостоне, где училась и она, несколько раз беспощадно избивали ее из-за того, что она еврейка. Идея осквернить церковь показалась ему в тот вечер ужасно привлекательной, хотя на следующее утро он обливался холодным потом, думая о том, что могло бы случиться с ними, излови их полиция. Если б речь шла об осквернении протестантской церкви, это вряд ли произвело бы на него такое сильное впечатление. Протестантские церкви всегда казались Питеру какими-то пустыми и голыми. В них трудно было застать Бога, но зато он наверняка болтался поблизости от католических храмов. Питер всегда склонялся в сторону католицизма и один раз даже чуть не обратился в католичество. А богохульство, как известно, возможно лишь в присутствии Господа.
Странное соображение. Если ты не веришь в Бога вообще, то какой смысл в богохульстве?
И как будто происшествие в храме было недостаточно плохо само по себе, он и Сара потом заходили в несколько многоквартирных домов на улице, название которой давно забылось. Когда-то это был весьма фешенебельный район, где богатеи строили себе огромные, вычурные, украшенные куполами дома. Потом они отсюда повыехали, а дома были переделаны в многоквартирные. Жили в них преимущественно пожилые люди с достатком, вдовы, пожилые супружеские пары. Питер и Сара бродили по холлам трех таких домов, где все двери были наглухо заперты, так что из-за них не доносилось ничего, кроме приглушенных голосов включенных телевизоров. Они были уже на третьем этаже четвертого дома, и Сара уже встала перед Фрайгейтом на колени, когда дверь вдруг открылась. Какая-то старуха высунула голову в холл, завопила и со стуком захлопнула дверь. С громким смехом Фрайгейт и Сара выскочили на улицу и помчались к собственной квартире Сары.
Позднее Питер весь обливался потом, думая о том, что было бы с ними, задержи их полицейские. Тюрьма, публичный позор, потеря работы в «Дженерал электрик», стыд перед собственными детьми, праведный гнев жены. А вдруг старуху хватила кондрашка? Фрайгейт тщательно просмотрел колонку с некрологами и с облегчением узнал, что на той улице никто ночью не умер. Это была чистая случайность, так как Сара уверяла, что каждый раз, как она выглядывает из своего окна, то обязательно видит похоронную процессию, шествующую по этой улице.
На всякий случай Питер поискал в газете, нет ли там сообщения об этом инциденте. Но если старая леди и вызывала полицию, то в газетах об этом ничего не сообщалось.
Тридцативосьмилетний мужик не должен откалывать такие коленца, годящиеся лишь для подростков, сказал Питер себе. Особенно если из-за них могут пострадать ни в чем не повинные люди. Никогда больше!
Но проходили годы, и он стал посмеиваться, вспоминая этот случай.
Хотя в пятнадцать лет Фрайгейт был уже атеистом, он все же так и не сумел отделаться от сомнений. Когда ему было девятнадцать, он посетил собрание секты новообращенных вместе с Бобом Олвудом. Олвуд воспитывался в религиозной фундаменталистской семье. Он тоже стал атеистом, но это продолжалось лишь год. За это время родители Боба умерли от рака. Испытанный шок заставил его задуматься о бессмертии. Не в силах вынести мысль, что его отец и мать умерли навсегда и что он никогда их больше не увидит, Боб начал посещать собрания секты новообращенных. Он присоединился к ним в восемнадцать лет.
Питер и Боб одно время часто встречались, поскольку сдружились еще в первом классе начальной школы, а потом пошли в одну и ту же среднюю. Они много спорили о религии и аутентичности Библии. Наконец Питер согласился пойти с Бобом на многолюдное собрание, где выступал с проповедью знаменитый достопочтенный Роберт Рэнсом.
К великому изумлению Питера, проповедь произвела на него глубокое впечатление, хотя он пришел, чтобы вдоволь поиздеваться над ней. Он был удивлен еще больше, когда вдруг обнаружил себя на коленях перед достопочтенным, обещая ему принять Иисуса Христа в качестве своего Господа.
Это обещание было нарушено уже через месяц. Питер просто не сумел так быстро укрепиться в своих новых убеждениях. Если использовать словарь Олвуда, Питер «лишился милости Господней», он «поскользнулся».
Питер сказал Бобу, что его детское религиозное воспитание и восторженное поведение новообращенных содействовали тому, что он впал в своеобразное религиозное помешательство.
Олвуд продолжал спорить с ним, уговаривая «бороться за собственную душу». Но Питер оставался твердым как камень.
