Пока все они говорили, Артур Кингфишер хмурился и мрачнел, все ниже и ниже оседал на стуле и под конец выступления Морриса задремал. Очнувшись от забытья, он спросил, есть ли у публики вопросы и замечания. В зале вдоль рядов были расставлены микрофоны, и несколько человек, которые не смогли вписаться ни в одну из секций конференции, воспользовались возможностью произнести заранее подготовленные речи, обличающие литературную критику. Кингфишер зевнул и посмотрел на часы.
— У нас осталось время только на один вопрос, — сказал он.
Перс поднялся и, с таким чувством, будто все это происходит не с ним, вышел в проход и оказался у микрофона прямо напротив президиума.
— Мой вопрос обращен ко всем выступившим, — сказал он. Фон Турпиц, бросив на Перса злобный взгляд, повернулся к Кингфишеру. — Имеет ли право говорить этот человек? — грозно спросил он. — У него нет значка участника конференции! — Артур Кингфишер жестом отмел его возражение.
— О чем вы хотели спросить, юноша? — обратился он к Персу.
— Мне бы хотелось задать этот вопрос каждому из ораторов, — сказал Перс. — Что будет, если с вами все согласятся? — Сказав это, он вернулся на место.
Артур Кингфишер окинул взглядом ораторов, приглашая к выступлению, но те отводили глаза и переглядывались, жестами и мимикой демонстрируя замешательство. «Будет революция», — пробормотала Фульвия Моргана; Филипп Лоу сказал: «Это, скорее, вопрос на публику», — а фон Турпиц добавил: «Дурацкий вопрос». Зал встревоженно загудел, и Артур Кингфишер снова призвал его к порядку, громко постучав карандашом по микрофону. Затем, подавшись вперед, он устремил на Перса пристальный взгляд:
— Участники диспута, судя по всему, не поняли вашего вопроса, сэр. Будьте любезны, сформулируйте его иначе.
Перс снова поднялся и в глубокой, выжидающей тишине прошествовал к микрофону.
— Я хотел бы знать, — сказал он, — что вы будете делать, если с вами все согласятся?
— А! — Узкое костистое лицо Артура Кингфишера озарилось улыбкой, будто сквозь тучи проглянуло солнце. Он внимательно и с уважением посмотрел на Перса. — Очень хороший вопрос! И очень ин-те-рес-ный! Я не помню, чтобы кто-нибудь когда-либо задавал подобный вопрос. — Он утвердительно кивнул головой самому себе. — Вы, как я понимаю, хотите сказать, что в литературной критике важна не истина, но наличие разных точек зрения. Если вы убедите в своей правоте абсолютно всех, то им придется делать то же самое, что делаете вы, но это никому не принесет удовлетворения. Выигрывая, мы одновременно проигрываем. Вы это хотели сказать?
— Звучит убедительно, — сказал с места Перс. — Но ответа у меня нет, только вопрос.
— И вопрос, должен сказать, замечательный, — усмехнулся Артур Кингфишер. — Благодарю вас, дамы и господа, наше время истекло.
Зал ответил бурными аплодисментами и возбужденным гулом. Люди поднялись с мест и завели оживленные споры, а сидящие в задних рядах залезли на стулья, чтобы разглядеть молодого человека, который смутил претендентов на должность в ЮНЕСКО и пробудил от спячки самого Артура Кингфишера. «Кто это был?» — звучал у всех на устах один и тот же вопрос. Перс, красный от смущения и пораженный собственной дерзостью, пробирался к выходу, низко опустив голову. В дверях толпа почтительно расступилась, пропуская Перса, и некоторые благоговейно касались его плеча, когда он проходил мимо, — не столько желая поздравить его, сколько надеясь исцелиться или обрести удачу.
Во второй половине дня погода в Нью-Йорке резко изменилась — подобное произошло впервые за всю историю метеорологических наблюдений. Ледяной ветер, залетевший в высотные джунгли Манхэттена прямо из Арктики и кусавший за щеки и пальцы пешеходов и уличных торговцев, вдруг стих и сменился теплым и ласковым бризом. Тучи рассеялись, и выглянуло солнце. Температура круто пошла вверх. Сугробы вдоль тротуаров стали таять и ручейками потекли в сточные канавы. В Центральном парке по деревьям весело запрыгали белки, а влюбленные взяли друг друга за руки без всяких помех вроде толстых перчаток и варежек. В магазинах повысился спрос на солнцезащитные очки. Таксисты уступали на перекрестках дорогу частникам, на автобусных остановках пассажиры обменивались улыбками. Участники конференции АСЯ, которым предстоял переход из «Хилтона» в «Американу» и которые в ожидании стужи застегнули на все пуговицы пальто и куртки, с удивлением подставили лица нежному, влажному ветру, распахнули пальто, размотали шарфы и засунули в карманы теплые шерстяные шапки. Пятьдесят девять человек, сознательно исказив цитату из «Ист-Кокера», продекламировали: «Зачем концу декабря нужны приметы и потрясения весны?»[70]чем привели в изумление швейцара из «Американы».
В номере «Хилтона», где Артур Кингфишер и Сонг Ми Ли расположились отдохнуть после диспута, на всю катушку жарит центральное отопление.
— Ну и духота! Открою-ка я окно, — говорит Артур. Сонг Ми Ли сомневается:
— Замерзнем! — говорит она.
