Городская традиция сиро-ливанского региона в конце XVII — начале XVIII столетия вступила в полосу кризисного развития. Этот процесс слабо затронул крупные торгово-ремесленные центры — Дамаск, Халеб, Иерусалим, Триполи, — через которые проходили караванные пути и маршруты продвижения османских войск на Месопотамию, Хиджаз, Анатолию и Иран. Однако средние и мелкие городские поселения (Сур [Тир], Джубейль, Наблус, Яффа, Сафад, Лидда, Аскалон, Рамла) заметно деградировали, а численность их населения уменьшилась. К тому же в ряде горных и прибрежных районов города традиционно были слабо связаны с окружающей сельской периферией (Хама, Латакия, Антакья) в силу религиозных различий между городским населением (в основном мусульмане-сунниты) и большинством местных поселян (во многих округах алавиты). В других частях Большой Сирии (Горный Ливан, нагорные округа Палестины) местные землевладельцы, наследственно управлявшие в сельских районах, проживали не в административных центрах, а в укрепленных поселениях-замках, стоящих в горах. Поэтому в отличие от Дамаска или Халеба, оказывавших заметное влияние на окружающие территории, ситуация в малых городах не сопрягалась с жизнью сельской округи: относительная стабильность в районном центре, как правило, сопровождалась непрерывными междоусобицами сельской знати.
Отчуждение сирийских городов и зависимых от них сельских территорий усугублялось участившимися с начала XVIII в. бедуинскими набегами. На протяжении всего столетия османским властям, несмотря на все их усилия, так и не удалось создать надежные рубежи обороны приморских регионов от посягательств со стороны кочевой и полукочевой периферии. Тем временем на племенной карте Сирии произошли крупные перемены: массы североаравийских племен (конфедерации аназа и шаммар) переместились на запад, «сдвигая» перед собой более мелкие племена бану сакр, бану сахр, мавали, сардийя и др. Причины этого явления были множественны (изменения климата, засухи, военное давление со стороны ваххабитов Неджда), но его результаты были однозначно отрицательны: расселяясь в земледельческих округах, бедуины неизменно навязывали крестьянам «плату за охрану и покровительство», а временами грабили находившиеся под их «защитой» селения, прерывали сообщения между городами. Особенно тяжкие политико-экономические последствия имели нападения бедуинов на сирийский караван, ежегодно выдвигавшийся к аравийским рубежам для совершения паломничества (хаджа). Захват следовавших с караваном священных символов духовного покровительства султана Мекке и Медине (санджака и махмаля) подрывал авторитет Порты в мусульманском мире, а прекращение организованного хаджа наносило удар по интересам сирийских ремесленников и купцов, а также племен, снабжавших паломников всем необходимым и обеспечивавших охрану караванов. Сдерживая натиск бедуинов, потерявших прежние пастбища и источники воды, османские губернаторы вели гибкую политику. Они то применяли военную силу наемников и янычар, то использовали для убеждения шейхов племен авторитет местных лидеров арабского происхождения, а то и просто выплачивали племенным вождям вознаграждения, чтобы отвратить их от грабежа земледельческих округов и торговых караванов.
Слабость военного контроля пашей над путями сообщения и динамизм хозяйственно-политических процессов Большой Сирии сочетались и с неустойчивостью границ сирийских эйалетов. Мелкие и средние административные единицы могли «мигрировать»: так, к эйалету Халеб приписывались районы южной Анатолии, а восточные границы этого эйалета, как и дамасского, вообще не были четко определены. Специфическое, по сути вассальное Стамбулу, территориальное образование окончательно оформилось к концу XVII столетия в Горном Ливане. Хотя его северные округа формально относились к эйалету Триполи, а южные — к эйалету Сайда, в реальности Горным Ливаном правили местные эмиры, обладавшие правами широкой автономии. Хотя округ Иерусалим (аль-Кудс) формально входил в состав эйалета Дамаск, его управление возлагалось на особого османского чиновника (мутасаррифа), подчинявшегося напрямую Порте, а не дамасскому наместнику.
Так же как в мамлюкском Ираке, в провинциях Сирии не сложилось устойчивых политических объединений — как проимперских сил, так и местной оппозиции. Не был характерен для сиро-ливанского региона и такой пост, как «главный аян» (тур. баш аян), получивший распространение в Египте под арабским названием шейх аль-баляд. Непрочность институционального оформления аянских «партий» и неоднозначность результатов участия сирийского аянства в провинциальном управлении возможно объяснить как с социально-экономической точки зрения, так и с историко-культурной.
