Таким образом, на смену противостоянию французских королей и Габсбургов, во многом определявшему международный климат в Европе в XVI–XVII вв., пришло новое — соперничество между Францией и Великобританией за колонии, ставшее одной из доминант европейской и мировой политики на следующие двести лет.
На протяжении XVIII в. это соперничество складывалось не в пользу Франции, во многом из-за присущей ее внешней политике в тот период ярко выраженной противоречивости — стремления одновременно преследовать ряд практически не связанных между собой, но весьма амбициозных стратегических целей, что вело к распылению имевшихся у страны сил и средств. Если британские власти, во многом под влиянием идей «патриотов», уже в середине столетия сконцентрировали усилия и ресурсы на колониальной экспансии, избегая непосредственного вмешательства в военные конфликты на континенте, то правительства Людовика XV и Людовика XVI постоянно разрывались на международной арене между двумя главными направлениями — колониальным и континентальным. С одной стороны, принимая во внимание экономические потребности и геополитические реалии XVIII в., правящие круги Франции охотно оказывали поддержку завоеванию и освоению заморских территорий. Но такая поддержка далеко не всегда оказывалась достаточной, поскольку, с другой стороны, Франция прилагала немало усилий для того, чтобы, как и в предшествующем столетии, оставаться арбитром в германских делах и гарантом существования так называемого «восточного барьера», состоявшего из Швеции, Польши и Турции.
Подобная раздвоенность доходила до того, что при Людовике XV одновременно существовали две параллельные системы французской дипломатии, преследовавшие разные, порой противоречившие друг другу цели. Так, например, во время Семилетней войны приоритетом для официальной дипломатии Франции было обеспечение союза с Россией, в том числе ценой согласия с российской политикой в отношении Польши и Турции. Но в то же время сеть подчиненных лично Людовику XV дипломатических агентов («секрет короля») проводила диаметрально противоположную линию и противодействовала российской политике в этих странах.
Когда-то, в условиях противостояния французских королей и Габсбургов, поддержание «восточного барьера» было для Франции действительно необходимо, ибо входившие в него страны нередко, по наущению Парижа, оказывали давление с востока на Священную Римскую империю, отвлекая на себя силы австрийских Габсбургов. Но после прекращения такого противостояния и уж тем более после установления между Францией и Австрией союзнических отношений, французская политика «восточного барьера» утратила прежнее значение, превратившись, по оценке многих современных историков международных отношений, в своего рода анахронизм. Тем не менее в силу определенной инерции и отчасти по династическим мотивам (Людовик XV был зятем бывшего польского короля Станислава Лещинского) власти Франции продолжали проводить ее, не считаясь с затратами. Более того, в XVIII в. идея «восточного барьера» приобрела ярко выраженную антироссийскую направленность, ибо смысл его сохранения объясняли, прежде всего, необходимостью сдержать «напор русских варваров» на Европу. И это при том, что Россия тогда непосредственно не угрожала французским интересам ни в одной из сфер, а активизация торговли с нею сулила выгоды для экономики Франции. Во всяком случае так утверждали французские коммерсанты в многочисленных записках и проектах, направляемых ими своему правительству, а ныне хранящихся в парижском архиве МИДа.
В конечном счете стремление вести одинаково активную, но не подкрепленную должными ресурсами внешнюю политику и на колониальном, и на континентальном направлениях привело Францию к краху на обоих из них. С одной стороны, недостаточная материальная поддержка метрополией своих колоний имела следствием утрату французами прежних позиций в Северной Америке и в Индии, с другой — все усилия Франции по сохранению «восточного барьера» не уберегли Османскую империю от разгрома в русско-турецких войнах, а Польшу от раздела 1772 г. Более того, французская монархия и сама не выдержала взятого на себя бремени: огромные расходы на участие в Войне североамериканских колоний за независимость — войне, принесшей Франции, несмотря на одержанную ею победу, чисто символические приобретения, — спровоцировали катастрофический рост ее государственного долга и, в конечном счете, финансовый кризис, ставший одной из причин Французской революции.
