Значительно обновились представления о принципах военной стратегии. Если прежде главной целью военных действий считалось взятие крепостей и оккупация территории, то в XVIII в. получает распространение идея короткой (а значит и менее затратной) войны, где победа достигается быстрым маневром и победой в генеральном сражении. Эта доктрина была разработана в ряде сочинений 1719–1730 гг. бывшим французским офицером, участником войны за Испанское наследство и Великой Северной войны, Ж.Ш. де Фоларом. В частности, он предложил решать исход сражения стремительным штыковым ударом колонн, без долгой перестрелки между выстроенными в линии армиями.
Аналогичные мысли были развиты в трудах таких выдающихся полководцев своего времени, как Мориц Саксонский («Мои мечтания, или Записки о военном искусстве», 1732, опубл. 1757) и Фридрих Великий («Общие принципы войны», 1748; «Военные наставления короля Пруссии его генералам», 1762; «Военное завещание», 1768 и пр.). Первый обосновал преимущества маневренных действий армий. Второй разработал теорию наступательной войны с разгромом неприятеля на его собственной территории. Наконец, в 1772 г. французский военный теоретик граф Ж.А.И. де Гибер рекомендовал в качестве кратчайшего пути к победе генеральное сражение, в котором командиры отдельных частей армии должны иметь максимально широкие возможности для проявления творческой инициативы в рамках общего плана.
Новые методы ведения войны предъявляли более высокие требования к выучке армий. В этот период ведущие европейские державы стали делать упор не столько на количество войск, сколько на их качество. Наибольшую известность приобрела прусская система организации военного дела. Превратив страну в настоящий военный лагерь, Фридрих Вильгельм I («король-сержант»), а затем его сын Фридрих II создали блестяще выученную и хорошо дисциплинированную армию, действовавшую, как точный механизм. И хотя по размерам своей территории Пруссия занимала среди европейских стран лишь десятое место, а по количеству населения — тринадцатое, ее армия считалась одной из сильнейших в Европе. После войны за Австрийское наследство австрийцы, а после Семилетней — французы приняли на вооружение прусский опыт подготовки и организации своих вооруженных сил.
Во всех этих странах был осуществлен переход от практики размещения войск на постой среди населения к содержанию их в казармах, что способствовало повышению воинской дисциплины личного состава и расширению возможностей для его обучения. Введение униформы позволило улучшить контроль над солдатами и также благоприятно сказалось на состоянии дисциплины. Для подготовки квалифицированных офицерских кадров создавались военные школы, успешное окончание которых считалось, по крайней мере в инженерных войсках и артиллерии, даже более важным условием для последующей успешной карьеры, нежели родовитость.
В результате произошедших перемен война в XVIII в. стала несколько менее тяжким бременем для общества, нежели была ранее. Военные действия теперь велись относительно небольшими профессиональными армиями, существенно уступавшими по численности тем, что использовались в эпоху Людовика XIV. Так, если в войну за Испанское наследство на поле боя при Мальплаке (1709) 70 тыс. французов сражалось против 110 тыс. союзников, то в Семилетнюю войну при Росбахе лишь 25 тыс. пруссаков — против 50 тыс. французов и их союзников, при Лейтене 40 тыс. пруссаков — против 65 тыс. австрийцев, при Кунерсдорфе численность прусской и русско-австрийской армий составляла примерно по 50 тыс. В решающем же сражении Войны за независимость, при Йорктауне, франко-американская армия и вовсе насчитывала около 17 тыс., британская — 7 тыс.
Содержание менее многочисленных армий дешевле обходилось населению региона, ставшего ареной военных действий. Тем более что теперь практика такого содержания была существенно упорядочена: взимание контрибуций с местных властей положило конец тому массовому и бесконтрольному грабежу, которому ранее, в соответствии с принципом «война кормит войну», подвергали мирных жителей как свои, так и чужие войска. И хотя мародерство в той или иной степени продолжало практиковаться личным составом и регулярных частей и особенно иррегулярных, оно носило спонтанный характер и никоим образом не являлось результатом целенаправленной политики военного командования.
С фактическим исчезновением из европейской политики религиозных мотивов война лишилась былого ожесточения. Пленные больше не становились жертвами религиозного фанатизма своих противников и подлежали обмену в соответствии с точно установленными правилами. Исключение составляли, пожалуй, только войны на Востоке, где турки и европейцы проявляли по отношению друг к другу гораздо большую жестокость, чем та, которую допускали в отношениях между собой «цивилизованные» нации.
