Я прыгнул, сведя вместе руки, и обрушился на него, ударив локтями по голове. Его тело подкосилось, он упал на мягко спружинившее полотнище, а я – на него. В груди екнуло. Я поднялся на колени и занес над Бобуазье кулак. Паучник лежал не шевелясь, его глаза закатились, так что между веками виднелись только белки.
– Ну что, получил свой должок, Боб? – прошептал я, обшаривая его карманы. Там нашлось несколько мотков тонких ремней и веревок.
Я быстро связал паучника, вытащил из чехла на его поясе кинжал с зазубренным лезвием и решил, что он подойдет лучше, чем нож. Прикинув, на каком шесте должна находится клетка с Пат-Раями, снова полез вверх.
Ко мне опустился фенгол.
– Дайте нож, Салоник, – попросил он. – Я скорее освобожу их. Вы не убили того беднягу?
Я молча протянул кинжал.
Смолкин схватил его и стал подниматься.
– Эй, брадуха! – послышался сиплый голос. – Эй, мля! Выбусди и меня!
– Нет времени, – откликнулся я, глядя вверх.
Смолкин уже скрылся за шаром.
– Лучше, мля, бсе же выбусди. Без меня вам не выбрадься из города, а я хорошо знаю его.
Я обдумал эти слова и к тому времени, когда сверху показались фенгол и Пат-Раи, принял решение.
– Смолкин, – негромко позвал я. – Откупорьте еще вон тот шар. Только слышь, Крант, не вздумай шум поднять. Удавлю!
– Не буду, мля, не буду! В моих же индересах, браделла.
Чоча спускался не очень уверенно. Чувствовалось, что раненая нога здорово досаждает ему. Вслед за мной он грузно спрыгнул на полотнище и тихо выругался от боли. Я помог спуститься Лате. Подол ее платья потерял изрядный кусок – им теперь была обмотана Чочина нога.
– Совсем плох, Рыжий? – осведомилась Лата, поправляя волосы. – К чему все эти крики? И особенно песенки?
– Крики были нужны, чтобы вывести из себя паучника, – пояснил я. – Чтобы ему захотелось забраться в клетку и как-нибудь заткнуть мне рот. А песню я пел, чтобы не дать ему почувствовать фенгола, когда тот вытаскивал нож. Я ж не сидел, как вы, без толку, а любым способом пытался освободиться. И еще раз, – тихо добавил я, – назовешь меня Рыжим – отшлепаю.
С соседнего шеста спрыгнула коренастая кривоногая фигура. Паучник Крантуазье быстро приблизился к нам. Перепоясанная кожаным ремнем рубаха, черные спутанные волосы до плеч, куцая бородка… Узкие зеленые глаза уставились на меня.
– Ну, здорово, брадья! – просипел он. – И дебе бривед, грасавица. Пога сбусгался, усбел, мля, бридумадь, гаг нам выбрадься одсюда.
– Как? – спросил я.
– Надо выбусьдидь небрирученных улбонов.
– Чего-чего? Если ты собрался тут же заняться своим любимым делом, то лучше сразу лезь обратно.
– Ды не бонял меня. Нам, мля, надо выбрадься из города, бравильно? А бод нами – цендральные гбардалы. Дуд же схбадяд. Но если выбусдить небрирученный молодняк, боднимедся, мля, дагой дарарам, чдо, можед быдь, удасдься бросгользнудь. Дело дебе говорю. Дуд рядом, мля, загон с дикими зверюгами. А иначе – шабаш всему. Верь мне, брадан!
– Ну ладно, – согласился я. – Веди нас. Чоча, ты как?
– Нормально, – буркнул Пат-Рай. – Крови много вытекло, но пока смогу делать, что требуется.
Я забрал у Смолкина кинжал и сказал Чоче:
– Тут еще где-то валяется нож.
– Бод и ладушки…
Крант подошел к пока не подававшему признаков жизни Бобу, сорвал с его ремня лезвийный бич и взмахнул им. Кончик бича описал в воздухе свистящую дугу и послушно улегся у ног паучника. Лата тем временем нашла нож.
– Давненьго не держал в руках эдой игрушки. – Крант стал осторожно сворачивать бич кольцом. – Двигай, мля, за мной!
У края полотнища, к которому нас подвел Крант, обнаружился узкий, полого уходящий вниз мостик, а под ним – еще одно полотнище, огороженное по периметру сплошной полутораметровой стеной из туго натянутых канатов. Между ними шевелилась покрытая белесыми волосами вонючая масса. За это время я как-то попривык к пропитавшему весь Леринзье улбонскому духу, но сейчас особо плотные миазмы обволокли нас, заставив Лату прижать ладонь ко рту.
– Чую, мля, забах одчизны! – пробормотал Крант и указал на один из углов загона. – Бидишь эдо, брадуха?
– Вижу, – подтвердил я.
В углу над полотнищем возвышалась башенка, круглый помост на шесте с перекладинами. В центре помоста сидел очередной паучник. От башенки наискось вверх тянулись две веревки. Других горожан в поле нашего зрения не было.
– Эдо Зануазье, охранниг.
– А почему такая слабая охрана?
– Во-бербых, ночью она увеличиваедся, во-вдорых, загон бринадлежид Большому Мануазье, очень грудому боссу, мало гдо осмелидся набасдь. В-дредьих, мля, – гордо добавил он, – меня-до босадили. Твой ледучий барень сможед вырубидь его?
Все-таки я иногда не совсем понимал, что он говорит. Уразумев наконец смысл вопроса, я переадресовал его Смолкину:
– Эй, летучий парень, сможешь вырубить того охранника?
– Н-нет, – неуверенно пробормотал фенгол. – После двойного посещения… вы сами знаете чего, Салоник… я чувствую себя несколько не в форме…
– Ясно! – пренебрежительно перебил Крант и глянул на Чочу: – Эдод двой друг гажедся мне более дердым чувагом, но у него, мля, не лады с ногой. Даг чдо бридедся рабодадь нам с добой, брадуха.
