— Не беда, — пробурчал в бороду «старшой». — Сути дела причаститесь. Так это у нас называется. Дивно же — по воде плыть и сухими остаться.
«Наша кровь сродни волне морской», — вспомнились Галине слова одного поэта. В самом деле, что же получается: если солевой состав одинаков у человека и океана, а человека на самом деле состоит из жидкости на девяносто с лишним процентов, то всех нас можно записать в ба-нэсхин? Или я чего-то путаю?»
Но тут Рауди чуть застонал, рывком шевельнулся, едва не содрав о борт глазную повязку, и всякие размышления прекратились. Пришлось выпростаться из оболочек и удерживать его за плечи.
Кормчий всё это время негромко и сосредоточенно декламировал или, пожалуй, напевал:
Карра, сынок, это нимало тебе не ладья,
только прочная чаша из бычьих кож,
чтобы краем черпать океанскую воду.
Впрочем, в шторм вонзается в море что нож,
круто держась на волне в любую погоду.
Карра спит на воде: из ветвей заплетённый щит
как мандорла овален, распёрт крестом,
продублён насквозь, будто шкура монаха,
просмолён, смазан жиром, что древняя плаха,
вёсла праздны, парус надут колесом.
Карра грезит, вешние припоминает края,
куда ты нацелен стрелой в молоко,
что стоят в сорока днях блужданий в тумане,
но и стоят того. Приплыть нелегко,
а отплыть — словно сдёрнуть повязку на ране.
Карра в древней утробе наши дерзанья хранит.
Видели острова на медных столпах,
в водной радуге мы били лосося копьём,
белых ягнят, подружившихся с чёрным козлом,
упасали от смерти в диких горах.
Карра грешных скитальцев направила в Тир-нан-Ог:
прямо в солнечный круг, семь лет напролёт,
изумрудные пажити, сладкие воды,
золотые пески, волос дикий мёд
тех красавиц, что ждали нас долгие годы.
Карра — бродяжья кровь: ни она, ни я так не смог.
Поднимаясь на борт, мужам дал я власть
рвущих косы печальниц оставить на взморье.
Но мотали клубки и бросали их в горе,
нам в ладони стараясь попасть.
Карра не поплыла — тянуло назад колдовство.
Намертво сей клубок к левой руке приник;
выхватив добрый меч, шуйцу я изувечил.
Мой иль её тогда услыхал горький крик?
Наземь пали не пальцы — живой человечек.
Карра расчислит маршрут — ведь знает только его.
Культя? Нет, не болит. Сиротски ноет ладонь,
помня нежность ресниц, атлас вечно юных щёк.
Сын, ты очень силён, но весла рулевого не тронь,
я и одной рукой приведу ладью в наш Тир-нан-Ог!
— Зачем ты поёшь так хитро и искусно? — спросила наконец Орихалхо. — Вправляя один стих в другой?
— Навораживаю нам пристанище, — объяснил хозяин. — Чтобы посудина не заблукала. Она же двойная карра и, значит, будет вдвойне норовиста. Заплывёт не туда ради своего озорства — а нам недосуг её исправлять.
— Орри, а ведь это что-то мне знакомое, — спросила Галина, чуть повысив голос. — Сказка про кельтский рай, путешествие одного ирландца по неведомым землям и ещё одно сказание о короле…в блаженном островном саду.
Она не договорила. «Плохая примета. Это мне король Артур вспомнился, Авалон ведь переводится как «Яблоневый Сад». А деда наших королевичей почти так же звали: Ортос-Медведь».
Зато эти её слова подхватил х мореход:
— Ты говоришь — ирландцы? По морю приходили к ба-нэсхин монахи древности. Они выучили наш народ плавать в чашах из дублёной кожи и водить на уде малые каменные островки.
— Вот уж представляю! — неожиданно фыркнула Орри. — На чём водить, говоришь?
Но тут показалась из опаловой мглы цепь островов: один, казалось, отстоял от другого меньше, чем пограничные крепости на горных пиках. Или это туман так искажает перспективу, решила Галина. Вон и радуги высокими арками стоят — разве так бывает в жизни?
Тот островок, к которому они повернули, издали казался готическим строением о тысяче шпилей: Галина вспомнила, как вздымалось горе сердце от панорамы Кёльнского собора в старой книге. Когда отец взял её, девчонку, с собой в туристический вояж и поднял на смотровом воздушном шаре, впечатление оказалось чуть худшим — храм не улетал ввысь, не вгрызался в небо множеством клыков-фиал, но неподвижно стоял на земном якоре.
Только вот остров-храм был зелёным. Почти весь его, до узкой прибрежной полосы, закрывали исполинские пирамидальные сосны или криптомерии. Нижние ветви начинались довольно высоко от земли, и покрытые гладкими чешуями стволы вытянулись подобием окаменевших драконов и дышали нагретой от солнца смолой. Глыбы с острой гранью загромоздили берег причудливым стадом оборотней — под самую ближнюю каменюку лодочник, чуть покачнув, завёл свою причальную бечеву. На сей раз он, видимо, не захотел создавать пассажирам неудобство или попросту не побоялся распороть днище.
— Ждите, — сказал он. — Я предупрежу, что в одной из лодочек калечный. В бухточке сплошной песок, ничего обеим сестрёнкам не сделается.
Вытянул из-за ворота нарядную каменную гуделку в виде ящерки, дунул с переливом.
— Окарина, — шепнула Галине подруга. — Сердоликовая окарина.
— И что? — спросила та, высвобождаясь из шкур, внезапно ставших очень душными.
— Это от праотцев память. От пастырей древес…