Тело Красноволка в эти моменты обретало почти прежнюю силу — выгибалось дугой, пытаясь порвать невидимые путы, издавало утробные, гулкие стоны, похожие на те, что знаменуют пик любовной страсти. Она чувствовала свою вину перед ним — её собственные руки не исцеляли, только прибавляли страданий. За такое, понимала Галина, неминуемо должна была последовать расплата — и нечто внутри заставляло упиваться мыслью об этом. Предвкушать — вот ещё более верное слово. Мечтать о настоящем Рауди, «двойном мужчине и сыне мужа», Рауди Великолепном, Рауди — Старине Роули, совсем прежнем. О замечательных возможностях, которые оба так позорно упустили.
«Может быть, оттого я и перестала так хотеть Орри, что все и вся отталкивало меня от законной половины и толкало к этому… Господи, а ведь я даже сейчас не знаю, в какой мере этот хитрец со мной плутует. Стыд какой. При таких ощущениях явно не до притворства. Нет, всё равно. Он прав. Стоило бы и в пламя окунуться ради такого».
Бессвязные мысли, подобные этой, одолевали Галину семижды на дню. В перерывах между торопливым сном и бессмысленным обжорством. Всякий раз, когда ей приходилось ассистировать при бесплодном истязании — в самом начале. Во время отточенного ритуала, который порождал хрупкую надежду, — в конце декады. Сразу после десятого дня бдения, по счастью, закончились и теперь дело было за тем, чтобы накладывать мазь и корпию, любовно перебинтовывать бледные, удивительным образом напухшие струпья… Кормить с ложечки и поить из особой чашки с длинным носиком…
И ждать с упорством кота, который сгорбился у мышиной норки, прищурил глаза и делает вид, что дремлет.
Но когда обрубки на шуйце округлились и стали похожи на пальчики недоношенного младенца — без ногтей и полупрозрачные, — а правая кисть робко попыталась перехватить ложку из кормящей руки, то не один отец Малдун понял, что настало время.
— Отселять вас пора, — заговорил он вначале с Орихалхо. — Стоило бы и другим насельникам госпитальной хижины уделять не меньше забот. А вашего мужчину теперь баловать — лишь портить. Пусть учится заново всем житейским искусствам.
Сказано это было с известной мерой добродушия, но — сказано.
В той хижине, которую они выбрали для своего подопечного, были настелены пёстрые коврики, сотканные из тряпья, положен высокий матрас, набитый водорослями, один на всех, разбросаны подушки, поставлен низкий столик с трещиной посередине, явно принадлежавший чьему-то деду или прадеду. Так жили ба-нэсхин, родичи Орихалхо, так продолжали жить и члены островной коммуны. Только вот дома им строили явно не термиты, а — в незапамятные времена — коралловые полипы, привычные к жизни в прохладной воде. Очередное чудо Верта.
«Вообще-то неясно, кто жил здесь прежде людей: а спросишь местных — отделаются сказкой насчёт того, что раньше здесь шумело море. Или червячки-строители выползали на сушу подобно угрю».
Так думала про себя Галина, поддерживая кавалера с левой стороны, тогда как более сильная Орихалхо — с правой. Собственно, Рауди вполне мог обойтись вместо дам костылём, которые ему вырезали из крепкого стволика, но это испортило бы торжественность процедуры. Не зря же иные землянские больницы принято покидать в инвалидном кресле — чтобы виден был контраст между «прежде» и «теперь».
Но прежде, казалось бы, давным-давно, Красноволк двигался — птицей летал. Сизым орлом по поднебесью. А ныне с видимым облегчением опустился на постель и растянулся там, вольготно раскинув руки-ноги под одеялом. И поел, как и прежде, с рук — только вот рутенку не оставляло чувство, что он и тут слегка «выставляется». Ну конечно: когда красивая девушка подносит к твоему приоткрытому клюву блюдо с едой и тонкими пальчиками вкладывает в него лакомые кусочки — это жуть как эротично. И подставляет под другой клювик ночную посуду, ага. Все это мы проходили, сказала себе Галина.
И ещё он страшно похудел. Ранее девушка, которая успела отвыкнуть от грузного телосложения былых собратьев, не замечала в нём ничего особенного. Очень многие вертдомцы, по стандартам Большой Земли, до конца своих дней отличались юношеской стройностью. Но Красноволк сделался тощ, и худоба его выпирала сквозь одежду всеми костями. Аппетит был у него явно не под стать кличке, и кормилицы с удовольствием подобрали за ним остатки, прежде чем вымыть посуду в чане с остывшим кипятком.
— Вижу, над тобой ещё трудиться и трудиться, — ворчливо сказала Галина, подбивая ему в изголовье подушку.
— Это ты зря, — рассмеялся он, — На самый главный труд моей жизни я уже давным-давно стал способен. Даже пальцы себе сам массирую — вот так примерно.
Перехватил её запястье и показал — взад-вперёд. Отчего-то девушка сразу вспыхнула краской.
«Сказать ему, что орудовать тяжёлым клинком — уже не его дело и что выводить на бумаге узоры тоже? И так будет ещё долго? Неловко выйдет. Как упомянуть верёвку в доме повешенного. Спросить, о чём он, в таком случае? Да хватит выставлять себя полной дурой, в самом деле. Отбрехаться на людях — отбрешется, но оба мы прекрасно друг друга поняли».
Поняла и Орри.