— Прости, — Галина невольно улыбнулась обескураженному виду подруги. — Сорвалась на многоэтажный жаргон. Песец или искажённо писец — это не тот, кто пишет, а пушной зверёк, северная лиса. Почему-то полным песцом называют конец света. А еще у нас говорят — делить шкуру неубитого медведя. Это если кто-то рассчитывает прибыль с дела, которое вряд ли завершится успехом. В смысле напрасных хлопот. Ну вот, в Рутене свирепствует болезнь, что косит женщин как траву, а кое-кто, похоже, возмечтал о нашем царстве.
— Да я не о том, — по виду Орри казалось, что она еле сдерживается, чтобы не оборвать разглагольствования подруги. — Эту цидулку уже добрая половина Вертдома знает. Разошлась в многочисленных копиях. Только что имели в виду здешние управительницы, когда передавали тебе образец кайлатской работы?
Теперь немой вопрос отразился на лице уже Галины.
— Кайлат — одна из пограничных крепостей, которые держат край вертдомской… ойкумены, — стала объяснять Орихалхо. Земные мистические термины были явно ей непривычны. — Один из гостей моего сьёра… В общем, некий рутенец говорил мне, что так, Кайлат или Кайлас, именуется святая гора посреди горного хребта Гхималайя.
— Гималаи, знаю, — вставила Галина.
— Одна из немногих обителей, где учат красивому письму. У тебя образец, кстати, по виду совсем простой, именно по этой простоте и узнаваемый. Ни единой лишней черты. Намётанный глаз распознаёт такое с одного взгляда.
— И что с того? Мне полагается реагировать, по выбору, на почерк. На содержание сказки. На сам факт почётного дарения. Или на что иное?
— А вот ты одна только и можешь решить. И никто другой за тебя. Так определяется твоё предназначение.
Галина сердито рассмеялась:
— Ещё и это на мою голову. Уже решили, что в божьи проститутки я не гожусь, на добродетельную супругу тяну еле-еле, а лечить меня — только силы и деньги тратить.
— Кто решил? Эти две игньи, которые приехали ради одной тебя?
Орри произнесла титулы с лёгким прононсом и на готийский манер: вроде как и уважение высказала, и посмеялась, чтобы подруга не пугалась так. Потому что чем страшней казалось Галине, тем нахальней она себя держала.
— Они, разумеется, — морянка вынула лист из Галининых пальцев, скрутила в рулончик, сунула в футляр. — Знаешь, я ещё сама почитаю. Стиль уж больно у него хорош.
— У кого?
— Да у пушного зверька твоего, естественно. Ох, погоди. Там что-то мешается. Ты, наверное, спутала его с подкладкой.
Морянка вытащила образец каллиграфии назад и засунула в глотку футляра два пальца, вытянутые наподобие щипцов. Повозилась там — и вызволила ещё один листок, свёрнутый в трубку.
— Так это возвратная рукопись, — разочарованно проговорила Галина. — То есть она вроде бы подарена кому-то в Москве, чтобы вертдомцы набегали на неё, как на приманку. Саму её я, понятно, не видела, но в книжке Армана Шпинеля есть оттуда небольшой кусок. Именно этот. Я его буквально наизусть помню! Об одном путешествии деда и внука.
— В самом деле? — морянка развернула бумагу. Цветом что дубовый лист поздней осенью, оттого и не была замечена сразу. Буквы выведены чернилами древнего мастерства: настой дубовых же орешков на ржавых гвоздях. Конечно, и то, и другое — стилизация.
«Скондийские хребты и вершины обладают свойством красть расстояние и умалять время. Тебе кажется, что ты рядом с ними — а предстоит ещё неделя трудного пути. Ты теряешь всякую надежду увидеть горы — и как раз в этот момент одна из них обрушивается на твой взор всею замшелой тяжестью.
Наши крепости так же непохожи на западные твердыни, как скондийские горы — на холмистые равнины вокруг Фрайбурга и даже Вробурга, водружённого на мощное каменное основание. Тамошние замки горделиво попирают землю своими круглыми зубчатыми башнями и выложенными по ниточке стенами и до самого малого камешка в обводе оконного проёма или бойницы не прячут своей рукотворности. В Скондии служат крепостями сами горы и горные перевалы. Полые внутри скалы и циклопические перемычки между ними, туннели, прорытые в граните и базальте гигантским земляным червем. Его отрыжка: невероятные массы туфа, мела или известняка, которые уж давно успели зарасти травой и кустарником, а то и деревьями, и принять свой естественный вид. Подземелья, созданные человеческим трудом, который лишь довершил и укрепил то, что создано глубинными потоками. Кровеносные жилы и грубая кожа нашей матери Геоны. Самого матернего тела эта деятельность не коснулась, оттого люди, я так думаю, кажутся ей дерзкими букашками, которые точат свои ходы в коре мирового древа. Однако если сам человек, подобный мне и моему внуку Моргэйну, Мору, глядит на эти ослепительно белые навершия крепостей, венцы гор, уподобившие себя вечному снегу и льду, — то они превозмогают его робость и крадут всё смирение. Цитадели сии названы достойно своей мощи: Аламут, Эребус, Машиаф, Русафа, Кхаваби, Кайлат, Маникъа, Кракен, Ас-Сагр, Сентегир. Именами горных пиков и кряжей».
— Красиво, — подытожила Орри, сделав паузу.