— Орри, для меня отцовы накопления немногим больше дорожной пыли. А ты расточаешь своё жалованье. Вот отыщу сейчас какого-нибудь… ах, менялу, что ли? И напишу на твоё имя дарственную.
— Сейчас? — рассмеялась морянка. — В таком наряде и настроении ума?
Теперь смеялись обе.
А потом похоже, что заснули, — и никто отчего-то не беспокоил странников.
«Ну нет, я так эти дела не оставлю, — думала в полусне рутенка. — Позже настою на своём или даже одна схожу к юристу… Как их тут именуют? Кади?»
На рассвете им всем принесли одежду: отпаренную, выглаженную, по необходимости заштопанную — и такую тесную, что едва напялилась на влажное тело.
И все они отбыли в малое паломничество — как и должно, пешком, сами чистые, в чистой одежде, с чистыми помыслами и условно чистым от грубой еды желудком.
В розовеющем свете зари город был прекрасен. Низкие дома, по самую плоскую крышу погружённые в лиственное пламя. Храмы трёх главных религий с островерхими колоколенками и минаретами. Молельные дома для мужчин и широко раскинувшиеся двухэтажные дворцы для женских собраний: с колоннадами, как Парфенон, или огромными окнами бесценной работы. «Делали на островах, — поясняла Орри. — Сколько в них рутенского — никто не знает». Кварталы мастеров — десятка два-три домов, собранных в неправильный четырехугольник, с семейными общежитиями, цехами, дворами для ребятишек, мечетью или часовенкой посередине.
Они не вмиг поняли, что показалось нам непривычным в бурной, пестрой, азартно жестикулирующей толпе. Маль того, что она была по преимуществу взрослой и мужской — это и на Западе частенько встречалось. Все мужчины были бородаты. Во всём остальном Верте, на который успела поглядеть Галина, обильная растительность считалась «знаком зверя» и тщательно выводилась со всех мест, не прикрытых одеждой. Но в Вард-ад-Дунья на них ощутимо повеяло духом благородных мавров, испанских грандов и пылких французов: длинные кудри, завитые, подвитые и не очень удачно выпрямленные, но непременно покрытые чалмой или высокой бархатной шапкой, усики щеточкой, метёлкой, пиками, бородки штопором, клинышком и подковой, то и другое, текущее мимо губ в три ручья. Щеки были, как правило, чисто выбриты: никто не давал волосам права съесть лицо. Одежда была или очень светлой и хорошо выстиранной, или нарядной — и опять-таки чистой. Даже старики на пороге дряхлости выглядели щеголевато в своих длинных рубахах с неизменной саблей за широким кручёным поясом, жилетках и тафьях.
И это щегольство — при почти полном отсутствии женщин в людных местах, подумала Галина. Иногда людские волны рассекало подобие пиратского чёрного корабля под всеми парусами. Как и важная дама, встретившая их у границы, скондские «живые драгоценности семьи» были наряжены в бесформенную рубаху, поверх которой непременно накидывали мешок с прорезью напротив глаз и тончайшей вышивкой по краю этого отверстия, и при движении поднимали незримый ветер, который заставлял всех прочих торопливо сторониться. Если таких фигур было три-четыре, внутри подвижной крепости непременно прятались ребятишки: совсем маленькие — обоего пола, постарше — только девочки в изысканном оперении райских птиц. Определить достаток и первых, и вторых, но в особенности третьих с первого взгляда казалось невозможным.
— После девяти-десяти лет мальчики отходят к мужу, который обучает их, что такое в Сконде быть мужчиной. После двенадцати юных «хвалёнок» запирают в доме, а если выпускают на прогулку, то очень плотно занавешивают, — объяснила Орихалхо. — Невесты.
— Дико.
— Не хотели бы хиджаба — вон так бы стояли, — морянка показала Галине на стройную фигуру, осыпанную золотом и закутанную в множество вуалей.
— А. Вот это и есть…
— Служительница Великой Матери. Сегодня еще день будний, во время своих праздников они растекаются по всему городу.
— В голосе Орри не чувствовалось ни осуждения, ни особой радости. Зато их с Галиной спутники оживились: один даже сделал попытку прикоснуться к ручке, закованной в кольца.
— Мы идём поклониться иным богам, — холодно заметила ему Орихалхо. — На жертву этим не хватит никаких денег.
— Эти жрицы — они что, покупаются? — шокированно спросила Галина.
— Такая никогда не назовет цену за возлежание с ней: по умолчанию сие на пределе возможностей клиента, — объяснила подруга. — Но никогда не выше. Считается, что прибегнуть к такого рода услуге мужчину заставляет не удовольствие, а сугубая необходимость. У него самого дома всегда присутствует кто-то, обученный такими вот сакердотесс за умеренную цену: одна из жён или невестка, от которой ждут, что она передаст своё искусство старшим, или дочка, которой ради жениха преподаёт нежную науку мать.
— Женская солидарность?
— Так это называется. Ты угадала.
— Попахивает развратом.
— Нимало Разврат в Сконде лежит в совершенно ином месте. Связан с нарушением клятв любого рода, в том числе супружеских и вассальных. Не оговорено специально — значит разрешено.