В конечном итоге Вернер написал сам. В его письме была схема настенной волновой установки с описанием характеристик и один единственный вопрос: «куда?»
После этого эмоции, которые кипели у Йеннер внутри, как будто прорвало.
Она написала ответ, написала все, что не могла написать до того – о том, как ей жаль, и что она дура, и нужно было сразу все ему объяснить, и держаться подальше. И что он стал ей дорог. Что она хочет его увидеть, и что это очень плохая идея. Что синхронизация падает все сильнее. Что не получается спать, что снится война, что хочется отмотать все назад.
Строчки расплывались перед глазами, и казалось, что в груди рвалось что-то важное, без чего невозможно жить.
Йеннер писала долго, выплескивая в виртуальный экран все, что чувствовала.
После она сидела, чувствовала себя опустошенной и тупо пялилась перед собой.
Текст письма она выделила целиком и удалила.
Вытерла лицо, снова открыла схему волновой установки и заставила себя вчитаться в характеристики.
В письме, которое Йеннер отправила Вернеру, не было слов вообще – только трехмерный план станции, на котором красным было отмечено место для установки.
***
Они и дальше общались практически без слов – схемами, графиками.
Йеннер его не хватало, и что значительно хуже – симбионту тоже. Жадная тварь уже даже не требовала секса, была согласна хоть на что-нибудь. На само присутствие Вернера, на его интерес, или ненависть, или злость, любые эмоции.
Йеннер раз за разом осаживала паразита, и пожинала последствия: бессонницу, кошмары, головную боль и приступы агрессии.
За неделю после случившегося в техблоке двое из четырех агентов безопасности, которые работали на станции вместе с Йеннер, подали прошение о переводе.
В конечном итоге Йеннер решилась позвонить Феделе Боргесу.
Звонок она откладывала, как могла. Причин было две: с Боргесом ее связывали не самые приятные воспоминания, и их последний разговор закончился не вполне по-дружески.
Она бы не удивилась, если бы Боргес просто проигнорировал звонок, но он ответил почти сразу: его скуластое, доброжелательное лицо возникло на виртуальном экране.
– Девочка моя, какой приятный сюрприз. Долгожданный, я бы сказал.
Феделе Боргес был, наверное, самой лучше иллюстрацией того, как сильно могут не совпадать оболочка и содержание. Со стороны он казался по-настоящему хорошим человеком.
Во время Войны Режимов Боргес возглавлял Карательный Корпус. И тогда добродушного доктора Феделе – лучшего специалиста по симбионтам на всей Ламии – называли не иначе как Мясник.
– Добрый вечер, доктор Боргес, – Йеннер кивнула. – Отлично выглядите. Мир вам к лицу.
– Мир всем к лицу, четыре-шестнадцать. Здоровый сон и отсутствие стрессов творят чудеса, я утверждаю это как врач.
Он всегда обращался к Йеннер на военный манер – по номеру, как это было принято в Карательном.
Во время войны она и сама звала его «Нулевой».
– Как ваша работа? – Йеннер вежливо улыбнулась. – Пациенты не доставляют вам проблем?
– Девочка моя, на любого проблемного пациента есть своя мануальная терапия, – Боргес улыбнулся, довольно жмурясь. В уголках глаз появились лучики-морщинки, придавая его лицу немного мечтательное выражение. Боргес думал о пытках в тот момент, Йеннер знала это точно.
Именно так Нулевой улыбался, когда он занимался допросами военнопленных. Он всегда любил свою работу. У него даже был любимый кожаный фартук с аппликацией: желто-белым цветочком.
– А вы сами еще не устали от своей скучной станции, четыре-шестнадцать?
– Нет, доктор Боргес. Меня все устраивает, – Йеннер его боялась. Как, впрочем, и все, кто знал его достаточно хорошо. Только дураки не боялись Боргеса, но дураки в Карательном не служили.
– Моя мама не рожала идиотов, девочка моя, – Боргес лениво сложил руки перед собой, чуть склонил голову на бок, словно изучал любопытное насекомое. Он сидел за столом – скорее всего, в своем новом кабинете с идеальной системой кондиционирования – аккуратный и улыбчивый и был все тем же садистом и психопатом, что и во время войны.
– У меня проблемы с симбионтом.
Боргес рассмеялся:
– Помнится, я это уже слышал. У вас нет проблем с симбионтом, четыре-шестнадцать, только с головой. Сколько у вас сейчас синхрон? Пятьдесят пять? Пятьдесят четыре?
– Пятьдесят четыре и пять, – Йеннер не удивляло, что он определял так точно. В конце концов, Боргес действительно был лучшим. И это он делал ей операцию по вживлению. – Мне удалось поднять совместимость до восьмидесяти двух. Потом она снова упала.
– Ну же, четыре-шестнадцать, вы знаете, что я хочу услышать, – он подался вперед, улыбнулся ласково.
– Как вы и предупреждали.
