Однажды Урза подарил ему кист, и юноша не задумываясь проглотил его, а потом три дня мучился от нестерпимой боли в желудке. Кончилось все тем, что Мироходцу пришлось извлекать свой подарок из нутра новоявленного ученика.
И все же Урза доверял Ратипу-Мишре свои мысли и планы намного охотнее, чем Ксанче. Девушка уже начинала немного ревновать, как вдруг в один прекрасный день все изменилось.
Как-то раз в середине весны, дождливым вечером, когда Мироходец в очередной раз отправился побродить по вселенной, в комнату Ксанчи постучали и на пороге появился Ратип. Юноша прошел через комнату и уселся на кровать рядом с фирексийкой. Возникла неловкая пауза, а затем Ксанча почувствовала его руку на своем плече и попыталась отстраниться, но он удержал ее.
— Так теплее, — прошептал юноша, нежно перебирая ее волосы.
Девушку охватила странная истома, сквозь которую слышался голос Рата:
— Ты, наверное, устала. Я мог бы помогать тебе по хозяйству…
— В доме только одна печь. — Ксанча изо всех сил пыталась сопротивляться слабости, навалившейся на ее тело.
Но Ратип будто ничего не слышал.
— Урза совсем не ценит тебя, не замечает, как ты стараешься. А я заметил.
— Ты совсем его не знаешь.
— И никогда не узнал бы, если бы ты не привела меня сюда. — Его губы уже касались горячих щек девушки. — Сегодня я проснулся, и мне показалось, что я все еще в Пинкаре, со своей семьей, а потом увидел тебя…
Ксанча была уже не в силах сопротивляться, а Ратип все сильнее сжимал ее в объятиях и склонял на кровать. Девушка повторяла, что она тритон и не создана для любви и рождения детей, но юноша был настойчив, и в конце концов они справились без всякого колдовства. Когда все закончилось, Рат выглядел вполне удовлетворенным, а Ксанча до утра не могла заснуть, размышляя о неожиданном счастье любви, будто по ошибке выпавшем на долю фирексийского тритона.
С того памятного вечера прошло уже несколько месяцев, когда Урза сообщил молодым людям, что им необходимо отправиться в Эфуан Пинкар. На сборы ушло совсем немного времени, и вскоре шар уже возносил спутников над оранскими вершинами. С самого утра Ратип пребывал в дурном расположении духа, и Ксанче оставалось только гадать, что стало причиной его мрачного настроения.
— Зачем мы летим в Эфуан? Чтобы вернуть меня домой?
— Не будь смешным. — Девушка давно ждала этого разговора, но все равно оказалась не готовой к нему.
— Почему нет? Ведь я сделал все, о чем ты меня просила. Он считает меня своим братом, я слушаю Камень слабости и вспоминаю то, чего никогда не помнил, даже не мог знать…
— Да, — согласилась Ксанча, — он возвращается к реальной жизни. Впервые за два с половиной столетия Урза отошел от своего рабочего стола и занялся изобретательством. Все это благодаря тебе, благодаря Мишре.
— Великий Авохир! Я не хочу быть похожим на этого хладнокровного убийцу. И Урза такой же. Их всегда больше занимали бездушные механизмы, чем живые люди. Когда вы оба называете меня Мишрой, мне хочется покончить с собой! Единственное, что меня сдерживает, это… ты.
Юноша замолчал и уставился на горизонт. Справившись с собой, он продолжал:
— Он даже не обратил внимания на мою просьбу соорудить парочку боевых механизмов и отправить их в Эфуан Пинкар. Вы ведь так заняты судьбами Базерата и Морверна!
— Ошибаешься. Что, по-твоему, мы везем?
— Сколько раз вы уже бывали в Базерате? Семь? Восемь? — ответил вопросом на вопрос Ратип.
— Шесть, и ты мог бы путешествовать с нами. Это ведь и твоя война тоже.
— Нет! Да если бы я и пошел сражаться, то уж точно не за какие-то там рыбачьи поселки!
— А чем жители этих «рыбачьих поселков» хуже эфуандцев?! — взорвалась Ксанча.
В шаре повисла тишина. Оба спутника избегали смотреть друг на друга. Но не прошло и часа, как Рат снова заговорил, правда уже гораздо спокойнее.
— Урза сказал тебе, что мы везем?
— Нечто, что станет нашими глазами и ушами. Мы выясним, что собой представляют фирексийцы, поселившиеся в Эфуане, и узнаем, как с ними можно справиться.
— Мы и так знаем, что они среди краснополосых, а те делают всю грязную работу за шраттов. Когда мы прибудем в Пинкар, я хочу отвести тебя в храм Авохира и во дворец Табарна, чтобы ты сказала мне, есть ли там фирексийцы. Может быть, наш король уже наполовину машина, как Мишра. — Юноша помрачнел. — Как-то раз Урза разговаривал через меня со своим братом, и тот сказал, что нельзя больше допустить, чтобы живую плоть заменяли механизмами. Знаешь, что ответил Мироходец? Он сказал всего лишь одно слово — «галька».
Ксанча непонимающе взглянула на собеседника.
— Да, да! Мы будем повсюду раскидывать камни, которые изменят цвет, если их коснется фирексиец! — Ратип сдвинул брови. — Так мы узнаем, действительно ли мои враги проникли в Доминарию.
У юноши очень хорошо получалось передразнивать голос и гримасы Урзы. Ксанча улыбнулась, а Рат, напротив, сделался серьезным и продолжал:
— Великий Авохир! Какая осторожность! Не понимаю, зачем убийце совесть? Во время Войны Братьев они изобретали и использовали подземные капканы и чертовы колеса, а не какую-то там гальку.
