Чекин также обнажил шпагу. Он видел, как коротконогий, головастый Власьев несмело шагнул за перегородку и как, разглядывая спавшего, нагнулся и стал шарить. Секунды две его голова и плечи виднелись в дверь переборки. И вдруг он взмахнул рукой.
Раздался удар стали о что-то мягкое, быстрый шорох чего-то навалившегося, падающего и страшный дикий крик:
— Ах, Боже! да что ж это?
Чекин без памяти бросился к двери и второпях не мог найти замка.
Что-то стремглав выскочило из-за перегородки. Среди комнаты обозначался рослый, крепко сложенный, окровавленный человек, в одном белье и с рассечённым наискось лбом. Кровь струилась по его бледному, искажённому страхом и недоумением лицу; в его руках был обломок стула. Красное пятно ширилось и сбоку рубахи. Он сломал ранивший его клинок, быстро обхватил Власьева и, повторяя «Иуда, убивец!», силился его повалить.
— Шпагу вашу, поручик… штык от солдата! — крикнул, хрипя, Власьев.
Чекин услышал голоса на дворе, топот подбегавших к лестнице солдат и протянул свою шпагу Власьеву. «Успеют, помешают», — подумал он. В сенях замелькали тени. Он выскочил за дверь.
За его спиной раздался новый отчаянный крик. Что-то толкнулось о стену, рванулось к двери и, простонав: «За что же, голубчики, за что?», — глухо рухнуло на пол. Чекин в тёмном проходе дрожал всем телом. Ему ясно опять представился ужин принца, их разговор. «А цветы всё белые да алые… жуколицы, пчёлы, шмели…»
— Где государь? Где? — крикнул, подбегая к каземату, Мирович. Он задыхался. Солдаты толпились за ним.
— У нас императрица, а не государь, — ответил, ступив из каземата, Чекин.
«Отместка за кронштадтского матроса!» — подумал Мирович, вспоминая такой же ответ Третьему Петру.
— Иди, негодяй, отмыкай дверь и кажи нам государя, — сказал он, схватив его за ворот и толкнув в затылок, — другой тебя, каналью, давно бы заколол.
Он бросился с ружьём по лестнице. Дверь каземата была настежь. На её пороге стоял Власьев. Нахлынувшие солдаты толпились в сенях и на галерее. Мирович вошёл в каземат. Там было темно.
— Огня, свечу! — закричал Мирович. — Что ты, злодей, тут делал впотьмах? — кинулся он к Власьеву. — Наёмные душегубы, мерзавцы! ужо всем вам будет расчёт!
Принесли фонарь. Все вошли в затхлый мефитический каземат.
На его полу, навзничь, лежало в крови бездыханное тело принца Иоанна…
— Ах вы, злодеи, окаянные, бессовестные! — вскрикнул, отступая в ужасе, Мирович. — Боитесь ли Бога? Как смели пролить кровь столь великого, неповинного человека?
Он бросился к трупу.
— Император наш бывший, император! — кричал он, целуя руки и ноги убитого.
— Не знаем, кто он был, — ответил Власьев, — вина не наша… что сделано — токмо по указу…
— В штыки их, извергов, в клочки! — раздались крики солдат.
— Пользы не будет! Колоть не надо! — остановил их Мирович. — И теперь они правы, а мы виноваты… Я вспомнил данное слово, явился, — сказал он, глядя в мёртвое лицо узника. — Вот наш государь Иоанн Антонович. Ему быть бы на престоле, стоять во главе войска! Отбивался он ведь один, безоружный, против вооружённых… Помните и передайте в роды родов, вы его видели… Теперь мы бессчастны, и я боле вас всех… Один отвечу, за всех потерплю… Несите, — прибавил он, громко зарыдав. — Вашему величеству отдаёт долг последний верноподданный…
Тело покойного, в посконной белой рубахе и в портах из грубого мужицкого холста, прикрыли знаменем и на кровати вынесли на фрунтовое место, во двор, где уж рассвело. Все заглядывали в бледное, будто озабоченное величием рокового события лицо убитого, с русой бородой. Мирович велел барабанщику бить утренний побудок, выстроил отряд шеренгами, положил к ногам принца свою шпагу, шарф и скомандовал, в честь скончавшегося, на караул. Барабанщик бил полный поход.
— Прощайте, братцы, не поминайте лихом, — говорил Мирович, обходя ряды и обнимая солдат.
Освобождённый из-под стражи комендант подал знак. Старший капрал и несколько рядовых окружили Мировича. Бередников отдал его под арест той команде, у которой сам за минуту был под стражей.
К фронту подошёл наспевший из Шлиссельбурга командир смоленцев, Корсаков.
— Может быть, вы, полковник, не видели живого нашего государя, Иоанна Антоновича, — сказал Мирович. — Так вот он мёртвый… Но если бы… — Загремел барабан. Фронт сомкнулся. Шеренги двинулись в ворота. Корсаков повёл арестованного Мировича на полковую гауптвахту.
Тело узника, в бархатном алом гробе, было выставлено в церкви. Стечение и толки народа заставили поспешить с его погребением. Он тайно был схоронен в глухом месте, у стены, причём его могилу сровняли с землёй; здесь впоследствии устроили и доныне существующую домашнюю, тёплую для заключённых церковь, во имя апостола Филиппа. В народе пустили молву, что покойного вывезли ночью для погребения в Тихвинский монастырь.
