Юй Цзиянь мотнул головой. Джеймс, как бы ни сложно было по нему такое сказать, явно был завсегдатаем этого места. Мрачного, маргинального заведения, где дубовые столы, полные заноз, были затянуты дешевыми скатертями, а пятна неизвестного происхождения на полу вселяли определенную тревогу.
Пока Джеймс делал заказ, Цзиянь успел прийти к выводу, что определенную тревогу у него вызывает не забегаловка, а непосредственно сам принц-под-прикрытием. Возникший из ниоткуда гладко выбритый призрак прошлого в костюме с иголочки, в самом сердце алчущей его смерти страны…
Цзиянь не мог понять их — этих простых горожан, жителей Лунденбурха, живущих здесь многие поколения, под властью Блюбеллов. Не всегда королевская власть была честной, не всегда — справедливой, но почему так легко приняли они кровавую реформу, повлекшую за собой смерть стольких невинных людей? Почему сейчас никто не встает, не возмущается беззаконному разрешению — призыву взяться за оружие — без какой-либо видимой причины? Невидимая, конечно, заключалась в том, что у каждой страны есть шпионы, и если Джеймс и смог добраться на Бриттские острова незамеченным, по поддельным документам, то свое исчезновение из Хань скрыть не смог бы никак.
Все дело в фаэ.
По оговоркам Ортанса, по редким разговорам с хозяйкой квартиры и иными людьми, с которыми так или иначе сталкивался Цзиянь просто потому, что в этом городе жил, и жизнь в совершенной изоляции невозможна, как бы желательна ни была, — он понял, что город скорбит. Весь, от дряхлого старика до новорожденного ребенка, город скорбел об утрате расположения фаэ, которые покинули город, ушли в Холмы и закрыли за собой проходы. Жители Лунденбурха осиротели — и винили в этом Чарльза Блюбелла, винили королевскую кровь, чьи неосмотрительные действия привели к расколу.
Призыв Просвещения должен был исправить это.
Он не исправил ничего.
Он даже…
Ортанс сокрушался много раз — о том, что Призыв Просвещения откинул Бриттские острова назад в прогрессе. Как много было создано при короле Блюбелле! И как многое было утрачено, уничтожено, изгнано — просто потому, что имело отношение к королевской семье.
Цзиянь подумал про Эконита.
Как бы был Лунденбурх сейчас, если бы Эконит не попал под колесо политического переворота? Потом он подумал о Мирте — и о том, что начинается что-то новое. Что-то, что снова повернет флюгер.
— Цзиянь, — тихо позвал Джеймс. — Вы еще со мной?
— О… Да, простите. Со мной бывает: зацеплюсь за какую-то мысль и начинаю думать, а потом ухожу дальше и дальше… Очень мешало работе в свое время. Порой генерал Люй говорил, что я витаю в облаках.
— Выглядит похожим на то, — мягко ответил Джеймс. — О чем вы задумались?
— О фаэ, — честно ответил Цзиянь. — И о том, зачем вы здесь. И о том, каким был бы наш мир без Призыва.
— О. Он был бы удивителен. Или чудовищен. Счастье, что мы никогда не узнаем об этом, — и оно же великое горе. Все, что нам остается, — жить свои маленькие жизни и старательно менять мир вокруг: маленькими шагами и широкими жестами. И единственный выбор, который у нас на самом деле есть, — вот этот. Шаги или жесты? Я за широкие жесты, это заложено в моей природе. А вы?
— Почему… вы мне все это говорите?
— Мне нужен друг, — с царапающей искренностью ответил Джеймс, и синие глаза его на мгновение окрасились грустью. — Признаться, я думал, что в силах справиться с чем угодно в одиночку. Но увидел вас, и что-то дрогнуло. Я не хочу втягивать вас в то, что я задумал. Возможно, для таких целей люди ходят в поля и исповедуются земле. Я не хочу зарывать в землю свое сокровенное. Я не хочу, чтобы фаэ помешали мне.
— Вы вернулись что-то сделать. Что-то, чему фаэ могли бы помешать? И считаете, что я не могу?
— Да, Цзиянь. Я считаю, что вы не сможете мне помешать, и я отчаянно нуждаюсь в вас, и именно поэтому мы здесь. Выслушайте меня. А потом уходите, и я не буду вас держать. Я сознательно иду на этот риск. Это… все обостряет.
— Хорошо. Я вас слушаю, — покорно кивнул Цзиянь.
— Вот и славно! — лицо Джеймса озарила солнечная улыбка.
Блондинка в платке принесла две кружки пива и поставила перед ними, ударив о стол так, что пиво расплескалось по столешнице. Рядом она небрежно поставила две тарелки с картошкой и колбасками — простая, но сытная еда, иной в подобных местах сложно было бы допроситься. Для Цзияня, помнившего Джеймса избалованным мальчишкой, кривящим нос от деликатесов ханьской кухни, очень странно было наблюдать, как этот холеный, изящный в каждом своем движении джентльмен ест жареную картошку. Однако Джеймсу происходящее явно доставляло удовольствие. Цзиянь не исключал, что все это потому, что Джеймсу нравилось его дразнить. Он осторожно пригубил пиво: вполне терпимо. На его взгляд, напиток сам по себе внушал опасение. Цзиянь всему и всегда предпочитал чай, хотя иногда делил с Ортансом виски или херес. Пиво же пил редко и только по особым случаям. Нынешний случай определенно был особый.
Джеймс переплел пальцы между собой и проговорил, уперев в них острый подбородок:
