Являлась ли эта штука из металла и энергии в действительности мыслящим мозгом? Нет… Валти сказал, и библиотека подтвердила, что живой мозг со всеми своими почти безграничными возможностями никогда не был воспроизведен искусственно. То, что «Технон» думал и рассуждал в пределах собственного функционального назначения, не вызывало сомнений. Был необходим какой-то эквивалент созидательного воображения, чтобы управлять целыми планетами и разрабатывать схемы, подобные созданию Сообщества. Но он все же оставался роботом, суперкомпьютером; его решения принимались непосредственно на основании данных, которые в него вводились, и были бы ошибочными ровно настолько, насколько неверными были бы данные.
Ребенок — большой, почти всемогущий, не обладающий чувством юмора ребенок, определяющий судьбу расы, которая сама отказалась нести за себя ответственность. Мысль была невеселой.
Лангли зажег сигарету и откинулся назад. Ну хорошо. Он сделал открытие, которое могло бы потрясти империю. Это случилось потому, что он пришел из совершенно отличной эпохи с совершенно другим образом жизни и мышления. Он обладал непокорным разумом свободнорожденного и не подвергался гипнообучению. История его мира состояла из равномерной, часто жестокой эволюции, мира, где из слова «прогресс» сделали идола. Поэтому он мог наблюдать за сегодняшним днем с большей беспристрастностью, чем люди, которые в течение двух последних тысячелетий стремились только к стабильности.
Но что теперь делать с этими фактами?
У него было отдающее нигилизмом сильное желание позвонить Валти и Чантавару и все им выложить. Разнести все вдребезги. Но нет — кто он такой, чтобы опрокидывать телегу с яблоками, которая везет миллиарды жизней, и при этом, возможно, по ходу дела погибнуть самому? Он не имел права судить, он не был Господом Богом, и его желание было всего лишь проявлением бессильной ярости.
А поэтому — лучше-ка держать язык за зубами. Если только когда-нибудь возникнет подозрение, что ему что-то известно, он не проживет и минуты. Некоторое время он уже был важной персоной, и посмотрите, к чему это привело.
Этим вечером, находясь один в своих апартаментах, Лангли рассматривал себя в зеркале. Лицо похудело и почти утратило загар. Нити седины в волосах превратились в пряди. Он чувствовал себя усталым и очень старым.
Его охватило раскаяние. Зачем он выстрелил в этого человека там, в африканском поместье? Это был бессмысленный поступок, такой же бессмысленный, как все, что он пытался сделать в этом чужом мире. Он задул огонек жизни или, по крайней мере, причинил боль абсолютно без всякой цели.
Он просто не принадлежал этому миру.
Она! Чем занята Марин? Жива ли она вообще? И можно ли называть жизнью существование там, на нижних уровнях? Он не думал, что она станет себя продавать — с этим своим гордым негодованием, известным Лангли, она скорее умрет с голоду, — но в Старом городе может произойти все что угодно.
Раскаяние острыми когтями впилось в душу Лангли. Не надо было ее прогонять. Не стоило перекладывать ответственность за собственный провал на ту, которая эту ношу хотела всего лишь разделить. Его сегодняшняя зарплата была невелика — едва ли хватит на двоих, — но ведь вместе они могли бы что-то придумать.
Ничего не видя перед собой, Лангли набрал номер главного полицейского управления города. Вежливое лицо раба-полицейского ответило ему, что закон не позволяет отслеживать простолюдина, если он не разыскивается по обвинению в каком-либо преступлении. Можно обратиться в специальную службу, это обойдется вам… Сумма была больше, чем он имел.
— Очень жаль, сэр.
Занять деньги. Украсть. Самому спуститься на нижние уровни, предлагать вознаграждение, что угодно, но найти ее!
А она сама, захочет ли она сама вернуться?
Лангли обнаружил, что его трясет.
— Так не пойдет, сынок, — сказал он вслух, обращаясь к пустой комнате. — Так недолго и спятить. Присядь и для разнообразия немного подумай.
Но все его мысли возвращались к одному и тому же. Он был посторонним — неудачник, ноль без палочки, существующий только за счет благотворительности и легкого интереса интеллектуалов. Нет ничего, чем он смог бы заняться, недостает ни подготовки, ни образования. Если бы не университет, который сам по себе являлся анахронизмом, он оказался бы на дне, в трущобах.
Какое-то внутреннее упорство не позволяло ему покончить с собой. С другой стороны, подкрадывалась еще одна угроза — помешательство. То, что он, распустив нюни, занимается тем, что жалеет себя, — первый признак распада личности.
Как долго он здесь, в университете? Около двух недель, а уже чувствует себя развалиной.
Он приказал окну открыться. Балкона здесь не было, но он оперся о подоконник и глубоко задышал. Ночной воздух был теплым и влажным. Над головой раскачивались звезды, презрительно усмехаясь из своего далека.
