Тусклое освещение перестало представлять для меня помеху. Волки не зависят от зрения так, как люди. Уши, ноги, язык, каждый волосок на моем теле, да еще и нос — все улавливало недоступные другому сведения… Подземелье стало понятным, утратив запутанность.
И… да, слабый, но слишком знакомый запах донесся из одного из туннелей, это была незабываемая вонь… Я подавил желание испустить охотничий вопль и помчался в нужном направлении.
Туннель был длинным, извилистым, его часто пересекали поперечные ходы. Не обладай я звериным чутьем, я быстро заблудился бы. Лишь кое-где в туннеле мерцали огни в Руках Славы, укрепленных над кельями, выдолбленными в скале. Широкой публике иоанниты объясняли, что каждый кандидат в посвященные должен провести в этом подземелье сутки, а самые набожные нередко спускаются сюда по собственному желанию. Будто бы душе приносят пользу молитва и медитация в полном уединении. Но я ощущал здесь какое-то непонятное скрытое влияние, неявную силу… И иные из запахов заставляли шерсть на моем загривке подниматься дыбом.
Но постепенно все запахи потонули в той вони, по следу которой я шел. У волков желудки покрепче человеческих, однако меня начало тошнить. И когда я наконец достиг источника миазмов, я задержал дыхание, прежде чем заглянуть в келью.
Тусклый голубой свет, испускаемый пальцами Руки, укрепленной над входом, давал возможность хотя и с трудом, но разглядеть внутренность пещерки. Мармиадон спал, свернувшись на соломенном тюфяке. Его ряса была очень грязной, и лицо — тоже. Рядом со священником я увидел канистру с водой, сухари, чашку, библию иоаннитов и свечу. Должно быть, Мармиадон выходил из кельи лишь в туалет. Впрочем, если бы он и не выходил, разница была бы незаметна.
Я отошел от входа и обернулся человеком. В таком облике я ничуть не больше страдал от вони; тем более что теперь мне помогал разум. А сам Мармиадон, похоже, уже и не замечал запаха.
Я вошел в его обиталище, присел на корточки и потряс священника. Другую руку я держал на рукоятке ножа.
— Эй, просыпайся!
Он с трудом очнулся, увидел меня и задохнулся от ужаса. Должно быть, я представлял собой мрачное зрелище: черное трико, голые руки и ноги, безжалостный взгляд… Впрочем, сам Мармиадон в этом мертвенном свете выглядел не лучше. Прежде чем он успел вскрикнуть, я зажал ему рот ладонью, ощутив колючую щетину на мягких, обвислых щеках.
— Тихо! — ровным голосом сказал я. — Или я тебе выпущу кишки.
Он согласно заморгал, и я отпустил его.
— М-мистер Матучек… — прошептал он, пятясь назад, пока наконец не уперся в стену.
Я кивнул:
— Мне нужно с вами поговорить.
— Я… как… Бога ради, о чем?!
— О том, как вернуть мою дочь домой невредимой.
Мармиадон начертил в воздухе крест и еще какие-то символы.
— Вы одержимый?.. — Но, взглянув на меня, сам же и ответил на свой вопрос: — Нет. Могу сказать…
— Я не марионетка дьявола, — огрызнулся я. — И я не псих. Рассказывайте.
— Н-но… мне нечего сказать! Ваша дочь? Что с ней? Я не знал, что у вас есть дочь.
Я отшатнулся. Он явно не лгал.
— А? — только и смог произнести я.
Он немного успокоился, нашарил очки, лежавшие рядом с ним, надел их, уселся на тюфяк и внимательно посмотрел на меня.
— Я говорю чистую правду, — произнес он. — Откуда мне знать что-то о вашей семье? И как мог кто-то из ваших родных очутиться здесь?
— Да так, что вы объявили себя моим врагом! — сказал я со вновь вспыхнувшим гневом.
Он покачал головой.
— Мы не враги людям. Да и как бы это могло быть? Наша церковь — церковь Любви. — Я усмехнулся. Он опустил глаза. — Ну, — чуть запнувшись, продолжил он, — конечно, все мы сыны Адама. И грешим, как любой другой. Признаю, я действительно впал в бешенство, когда вы вылили это… проделали такое… над невинными…
Я выхватил нож.
— Не мелите вздора! Единственное невинное существо, пострадавшее в этой мерзкой истории, — трехлетняя девочка, которую похитили силы ада!
Он разинул рот и выпучил глаза.
— Ну, выкладывайте! — рявкнул я.
Какое-то время он не мог произнести ни слова. Потом в ужасе пробормотал:
— Нет! Это невозможно! Я бы никогда, никогда…
— А как насчет ваших приятелей-священников? Кто-то из них?..
— Никто! Могу поклясться! Такого не могло быть! — Я пощекотал его горло кончиком ножа. Он задрожал. — Пожалуйста… Позвольте хоть узнать, что случилось! Позвольте помочь вам!
Я убрал нож, сел, потер лоб… Что-то тут было не так.
— Слушайте, — сказал я, — вы сделали все, чтобы разбить мою жизнь. И если меня лишили главного, смысла моего существования, — что я должен думать? Вам придется здорово постараться, чтобы убедить меня в своей невиновности.
Священник судорожно сглотнул.
— Я… да, конечно. Я никому не желал вреда. То, что вы делаете, — грех… вы вредите себе и других тянете за собой.
— Не отвлекайтесь, — приказал я. — Говорите о фактах. Вас тогда послали специально, чтобы подстрекать демонстрантов.
