Не могу сказать точно, как долго я томился в оружейной темнице — месяцы, годы или десятилетия. В этой тихой комнате ничто не двигалось среди рядов копий, щитов и малых клинков. Накапливая пыль, громоздились наборы ненужных доспехов. Война колдуна окончилась.
Но эта тишина принесла осознание голосов, которые не принадлежали никому из живых людей. Я вслушивался в это далёкое эхо, ибо мне не оставалось ничего иного, лишь ждать и грезить. Голоса становились громче, как слабая музыка. Они исходили не из комнаты и не из подземелий за её стенами, но из глубины меня самого. Это были молитвы и кличи праведных воинов. Жрецов, героев и святых. Королей и рыцарей, которые посвятили свои жизни богам священной империи. Неким образом эти праведные голоса ожили внутри меня. Или, возможно, это был лишь хор призраков, требующих возмездия.
Чем дольше я лежал, ненужный моему хозяину, тем громче становилась симфония святых голосов. Они мучили меня, как скверные воспоминания. Десять тысяч капель праведной крови
— Отомсти за нас! — кричали они. — Принеси нам справедливость! И ты тоже заброшен и позабыт Королём-Колдуном. Твой запятнанный клинок очистит лишь кровь нечестивца. Кровь Валликуса…
Я игнорировал их, как мог, пока не стало казаться, будто меня затапливает безбрежное море завываний. Почему мой хозяин не слышал этих голосов? Почему стены дворца не сотрясались от их громового неистовства?
Через некоторое время над прочими вознёсся голос Ферроса Первого, Праведного Принца Шарактота. Я вспомнил его благородный лик, яркие глаза и золотой меч, который переломился вместе с его костями. Я желал бы, чтобы он сжал меня в крепком кулаке и воспользовался мной, чтобы отомстить за свою смерть. Но потом я припомнил, что он был всего лишь тенью, эхом и никогда больше не поднимет меча. Он стал меньше призрака; отколовшийся обломок сознания, попавшийся в ловушку из звёздного металла.
Я вскричал бы “Нет!” но у меня не было своего собственного голоса. Всё, что я мог — это слушать.
Он говорил правду.
Я должен.
У меня нет выбора.
Как я выполнял приказания Валликуса, моего создателя, так теперь стремился служить моим новым хозяевам: десяти тысячам отголосков погибших праведников.
Впервые за своё существование я познал иную жажду. Я жаждал искупления.
Затем я потянулся наружу, безгласным шёпотом, словно дым проходя сквозь камень, известь и железные врата. Я почувствовал, как вокруг меня бурлит и стенает захваченный город. Без достойной руки, чтобы меня поднять, я навечно останусь в ловушке этой затхлой гробницы из железа и стали. Моё восприятие тянулось по задымлённым улицам и заброшенным храмам, где истлевали кости невинных. Я осматривал каждый уголок утраченного и разрушенного Омбрус Калу. Я грезил и я шептал.
Где-то в опустившемся сердце города моё послание услышал вор в глубинах мрачной и тревожной дремоты. Он поднялся и выскользнул из логова головорезов и распутниц, скрывая лицо под капюшоном изношенного плаща.
