«Я заболел цирком с мальчишеских лет. Виновата во всем оплошность нашего деда… Длинная, забавная история. Нет, пожалуй, не такая уж и забавная. Знаете, моему деду не могло и сниться, что мне, клоуну, станет пожимать руку президент».
То, о чем здесь пойдет речь, я услышал за границей.
В столице чужой страны мне посчастливилось встретить друга-артиста, с которым дома мы живем на одной улице, а видимся до обидного редко. Знакомый мой постоянно в отъезде и бывает в нашем городе порой и не каждый год.
Вынырнув из подземелья метро, я был остановлен плакатным изображением своего друга. Выглядывая из-за занавеса — в цирке его называют форгангом — лимонноволосый клоун с синими зрачками-точками и красным шариком носа добродушной улыбкой зазывал прохожих на представления прибывшего сюда Московского цирка.
Тот, кому приходилось надолго уезжать из родных мест, знает, что за праздник повстречать на чужбине соседа или попросту земляка. Что уж говорить о свидании со славным товарищем!
Я решил навестить друга в тот же вечер.
Но по мере того как вечером я приближался к самому большому в той столице спортивному залу, все больше охватывали сомнения. Попаду ли?! Я слышал — за билетами на представления москвичей выстаивали ночи.
Над крышей здания, похожего на освещенный изнутри гигантский аквариум, в осеннем небе летел огненный всадник. «Цирк — Москва — Цирк» — горела надпись. Внушительное сооружение из стекла и бетона временами будто вздрагивало от взрывов слышных издали аплодисментов.
Мне повезло. Вблизи служебного входа по плитам площадки прогуливал свою поджарую лошадь джигит в красной черкеске. Он нисколько не удивился незнакомому русскому и на мой вопрос, как мне повидать друга клоуна, ответил с легким восточным акцентом:
— Сейчас. Пройдете за мной.
Ведя коня под уздцы, джигит приоткрыл широкие двери-ворота и пропустил меня вперед.
— Он на манеже, немного погодите.
Но он мог мне и не объяснять. По тому, как смехом гремел огромный зал, я обо всем догадывался.
Проем в стене, ведущий к зрителям, закрывала занавеска. Я заглянул за нее и увидел полукружие горой уходящих во тьму тесно заполненных рядов и ярко освещенный диск манежа, на котором уморительно приплясывал желтоволосый клоун.
Я откинул занавеску, шагнул в пространство импровизированной ложи и опустился на стул позади гладкопричесанного человека в ослепительно белом воротничке. Скрестив руки, он следил за представлением.
Еще полминуты — и, позабыв о своем полулегальном положении, я громко смеялся. Да и как было иначе! С десяток раз я видел эту сценку и всегда хохотал до слез. Ничего тут, казалось, не было особенного, а вот поди же как смешно! Дурашливо припрыгивая, клоун наигрывал веселый мотивчик. Одетый во фрак важный инспектор манежа не позволял чудаку озорничать и отбирал у него то дудочку, то маленькую гармошку. Но лишь только инспектор уходил, клоун доставал другой инструмент и принимался за свое. Из необъятного пиджака и штанов появлялись скрипка, флейта, труба. Инспектор терял покой и, забыв о своей важности, уже гонялся за клоуном, который и на бегу продолжал веселиться. В конце концов клоун глотал последний свисточек и сдавался, подняв руки. Но лишь успокоившийся инспектор, одергивая борта фрака, удалялся, клоун непонятно откуда вытаскивал тромбон. Теперь он, сумасшедше трубя, наступал на инспектора и, оглушив его, убегал с манежа под смех и грохочущие аплодисменты.
Многие из тех, кого в цирке зовут коверными, исполняли эту сценку, но не имели в ней такого успеха, как мой друг. Он был одновременно смешон, по-мальчишески ловок и обаятельно-лукав.
И здесь, в малопригодном для циркового представления спортивном зале, он покорил всех. Клоуну шумно хлопали и с нетерпением ждали его нового выхода.
Сидевший впереди человек резко повернулся ко мне. Но не самовольное мое вторжение сюда было тому причиной. Кивнув головой в глубину зала, он сказал:
— Там президент. Смеется…
В сумерках рядов напротив я разглядел ложу с флагами, ниспадавшими с барьера. Красным, с серпом и молотом, и трехцветным — страны, где гастролировал цирк. Снежно белели манишки мужчин. Отблеском прожекторов сверкали драгоценные камни на шее супруги президента. Сидящие в ложе смеялись. Смеялся и глава республики, хорошо знакомый мне по снимкам, часто появлявшимся здесь в столичных газетах.
— Исключительно! — проговорил человек в высоком воротничке и снова повернулся к манежу.
Мой друг был удивлен и счастлив свиданием. Он был в заметно приподнятом настроении. Торопливо снял мешковатый пиджак и скинул свои смешные разлапистые туфли. В тельняшке с широченными полосами уселся к зеркалу, чтобы снимать грим.
Сорвав с головы желтый парик и отняв от лица клоунский нос, повернулся ко мне, наполовину еще цирковой, а наполовину уже привычный — обыкновенный, и сказал:
— Понимаете, представили президенту. Пожал мне руку. Сказал, что давно так не смеялся. Господа, что с ним были, хлопают… Не знал, что и делать. Кланяться глупо. Благодарить с такой рожей?.. Ну их.
Но он был рад, хотя и пытался этого не показывать, закрывая лицо ладонью, которой размазывал вазелин.
