(Костя твердо уверен, что станет журналистом. Как и его отец, который работает в заводской многотиражке. И вот уже два месяца Костя собирает интересные выражения для своих будущих очерков и фельетонов. Даже из уроков Кобра признает только гуманитарные. Он убежден, что остальные ему все равно никогда не пригодятся.)
Когда я увидел, что класс занимается обычными делами и никто не косится в мою сторону, у меня отлегло от сердца. Я понял, что вчерашнее похоронено, и мысленно посмеялся над своими недавними страхами. Я мог бы сейчас подсесть к Борисову или остановиться с ребятами, хохотавшими у доски, и они приняли бы меня как ни в чем не бывало. Но я не собирался этого делать. Если они забыли оскорбление, которое нанесли мне, то я помнил о нем.
Я молча дошел до своей парты и, аккуратно уложив портфель, сел спиной к Синицыну. Он томно разговаривал с Аней, которая сегодня пришла в школу после болезни.
— А я его так спокойно и спрашиваю, — говорил Синицын: — «Скажи-ка, батя, почему на тебе этот костюм — хороший вкус, а если я его надену, то я стиляга?»
— Здравствуй, Верезин, — сказала Аня. — Почему ты не здороваешься?
— Здравствуй, — ответил я, не оборачиваясь.
— Ты слушаешь, Мальцева? Так вот, батя засмеялся и говорит: «Еще месяц будешь таким остроумным — подарю браслет к часам». Ты видела мои часы? Правда, красиво: черный циферблат и цепочка золотого цвета?
— Златая цепь на дубе том, — проговорил я, вставая.
Аня засмеялась. Я тоже едва сдержал улыбку.
— Верезин, ты куда? — спросила Аня, заметив, что я отхожу. — Подожди.
— А что? — холодно спросил я.
— Мне надо с тобой поговорить.
— Ах вот как! — обиженно сказал Синицын. Он встал, демонстративно хлопнул партой, отошел к ребятам, стоявшим у доски, и, кивнув на нас, что-то проговорил.
— Садись, — сказала Аня, не обращая на него внимания.
Я, пожав плечами, сел.
— Знаешь, Верезин, — строго начала Аня. — У меня вчера была Ира и все рассказала.
Я вспыхнул и встал. Аня, подняв голову, приказала:
— Иди к директору и пожалуйся. Что, в самом деле, творится в этом классе! Суд Линча какой-то!
— Не буду жаловаться! — сердито ответил я, отвернувшись.
— Почему?
— Потому!
Я был страшно зол на Мальцеву. В эту минуту я почта не понимал, как она могла мне так нравиться раньше. Сейчас я ее ненавидел, наверное, даже сильнее, чем Серёгу, который меня бил. Еще неизвестно, что более жестоко: нанести рану или посыпать ее солью.
— Никогда не буду фискалом, — угрюмо сказал я, по-прежнему глядя в сторону. — Захочу, сам им отомщу.
— Ух ты какой! — сказала Аня и ласково засмеялась. — Только не обижайся, пожалуйста. Чего ты встал?
— А чего мне сидеть?
— Ну садись же! — прикрикнула Аня и потянула меня за рукав. — Может, я хочу с тобой поговорить. Все-таки вы, мальчики, странные люди. Его обидели, а он не хочет жаловаться. Садись же, тебе говорят!
Я почувствовал, что Анина власть надо мной крепче, чем я думал. Мне как-то сразу расхотелось сопротивляться.
Я сел. И только постарался, чтобы лицо мое было холодным и ничего не выражало.
— Воркуют, как голуби мира, — глупо сострил от доски Синицын.
Но ребята все равно засмеялись.
Аня упрямо дернула подбородком, как всегда, когда делала наперекор другим.
— Хочешь, я расскажу, как кончилась история с железом? — ласково спросила она.
— Хочу, — смущенно пробормотал я. И вдруг так обрадовался, что мне захотелось показать Синицыну язык.
Вот что рассказала мне Аня.
Когда ребята вчера собрались в гардеробе, настроение у них быстро переменилось. Они топтались у вешалок и не знали, что делать. Потом Мишка со злостью сказал, что, сорвав урок, они поступили как жалкие пятиклассники. Он, как комсорг, просто возмущен этим.
— Ты ведь тоже ушел! — крикнули ему.
— И больше всех виноват! — буркнул Мишка. Он предложил пойти к директору и признаться во всем. — Пусть наказывает, как хочет, но такого классного руководителя нам не нужно.
Вячеслав Андреевич терпеливо выслушал делегатов и сказал:
— Ну что ж, дело ясное. Урок вы сорвали, и теперь будем вас наказывать.
— Правильно, — твердо сказал Мишка.
— Жестоко наказывать. Так?
— Зачем жестоко-то? — уныло спросил Кобра.
— Об этом мы больше не говорим, Борисов, — сказал директор. И вдруг разозлился. Он стал кричать на делегатов, что мы мальчишки, не умеем держать свое слово и что нам нельзя доверить серьезное дело.
Получалось, что Вячеслава Андреевича огорчил не сорванный урок, а то, что мы не пошли в райсовет доказывать свою правоту с железом.
Странный он был человек, Вячеслав Андреевич. Никогда нельзя было угадать, за что он на тебя нападет. Зато такого директора не было ни в одной из соседних школ.
После переговоров с директором ребята встревожились. Оки решили сейчас же всем вместе пойти в райсовет и выяснить наконец, кто же был прав с железом.
В райсовете над всей этой историей долго хохотали. Нашего управдома там сейчас же окрестили «железным Петровичем» и сказали, что объявят ему выговор. А насчет железа обещали ходатайствовать, чтобы из него сделали вертолет.