Гуреев не ответил. Он только спрятал карандаш в карман и уставился в свою парту.
Мы стояли вокруг и ждали.
— Ладно, — буркнул наконец Сашка. — Зовите Геннадия.
Аня подбежала к двери и радостно закричала:
— Геннадий Николаевич, можно!
Войдя в комнату, Геннадий Николаевич с тревогой осмотрел нас (директор задержался в дверях). Мы вытянулись у парт. Лишь Сашка Гуреев сидел, угрюмо царапая пером тетрадь.
— Садитесь, — настороженно сказал Геннадий Николаевич.
Мы сели. Гуреев мрачно оглянулся и встал.
— Геннадий Николаевич, это я. Простите, — проговорил он.
Наш классный просиял. Он с торжеством взглянул на директора.
— Ваша правда! — весело сказал тот. — Ну я, пожалуй, теперь пойду. Как?
— Может, посидите еще немного? — счастливо попросил Геннадий Николаевич. — Хоть пять минут.
Вячеслав Андреевич, колеблясь, взглянул на часы, потом усмехнулся и пошел к задней парте.
— Ну-с, — сказал нам Геннадий Николаевич своим тоном старого, опытного педагога. — Сейчас мы продолжим опрос. Кто у нас пойдет к доске? — И он раскрыл журнал.
— Геннадий Николаевич, — проговорил Гуреев, который все еще продолжал стоять. — Может, мне выйти из класса?
— К доске у нас пойдет… пойдет… — тянул классный. — К доске у нас пойдет Соломатин.
— Геннадий Николаевич, — снова подал голос Гуреев. — Ладно уж, ставьте двойку.
Геннадий Николаевич будто и не слышал его.
— Соломатин сейчас решит нам задачу, — сказал он Вальке, который неохотно шел к доске.
— Геннадий Николаевич, — совсем уныло пробормотал Гуреев, — вы меня наказать забыли.
— Разве? — спросил Геннадий Николаевич, насмешливо оглядев Сашку. — Садись.
Гуреев вздохнул и сел. Мы тихонько засмеялись, осторожно оглядываясь на Вячеслава Андреевича.
— Тише! — прикрикнул Геннадий Николаевич. И неожиданно подмигнул нам.
Валька Соломатин, мявшийся у доски, потрогал пальцем губы и затем провел ребром ладони по горлу. На языке жестов, разработанном в нашем классе, это означало: «Подсказывайте, а то мне капут».
Мы шли втроем по переулку — Мишка, Серёга и я — и говорили о жизни.
Сначала мы обсуждали Геннадия Николаевича. Мишка сказал, что такого мирового педагога у нас еще никогда не было. Главное, что он обращается с нами как со взрослыми. Даже с Гуреевым доверил расправиться нам самим.
(Мишка вообще любил, чтобы учителя обращались с ним как со взрослым. Это была его слабость. В седьмом классе все мы терпеть не могли преподавательницу географии. Она была придирой и подлизывалась к директору. Только один Мишка уверял, что она ничего. Географичка обращалась к нам на «вы».
Геннадий Николаевич же хоть и говорил нам «ты», но, безусловно, считал нас взрослыми.
Нам с Серёгой сразу стало ясно, почему Мишке так понравился Геннадий Николаевич. Но мы не стали с ним спорить. Ведь наш классный был прежде всего замечательным боксером.)
Потом мы заговорили о Гурееве. Я сказал, что вещи все-таки еще имеют огромное влияние на людей и что это очень горько. Ведь мы новое поколение. Нам жить при коммунизме. Некоторые из нас меняют свою гордость на американские карандаши с ластиком. На месте Гуреева я бы не взял этот карандаш хотя бы из самолюбия.
— Вот, вот, — добродушно сказал Мишка. — Вечно ты суешься со своим самолюбием. Я бы на месте Гуреева не взял этот карандаш из принципа. Принцип — это важно. А большое самолюбие — это даже недостаток. Как у тебя, например.
(Может быть, большое самолюбие и недостаток. Но, во всяком случае, это недостаток сильного человека. Поэтому я охотно согласился с Мишкой.)
— Сам знаю, — сказал я. — Только как исправиться?
— Правильно, — сказал Мишка, — у меня тоже так бывает. Понимаешь свою беду, а как исправиться, не знаешь. Мы сейчас вместе подумаем. Хочешь?
Я сказал, что хочу, и несколько шагов. Мы шли молча, придумывая, как мне исправиться. Серёга вдруг засмеялся и сказал:
— У моей мамаши есть такая книга. «Библия» или «Евангелие», как она там называется. Одним словом, «Христос воскрес». Там сказано: если тебя по правой щеке лупят, подставляй левую. Гарька, хочешь попробовать?
— Вечно ты не вовремя шутишь! — рассердился Мишка. — Серьезным же делом занимаемся. Слушай, Гарик, а может, мы над тобой смеяться будем?
— Нет, — поразмыслив, сказал я. — Не подойдет. Я разозлюсь, и мы поссоримся. У меня очень вспыльчивый характер.
— Ишь какой хитрый! — сказал Серёга. — А ты не обижайся. Мы тебя будем обижать, а ты не обижайся. Это ведь нелегкое дело — перевоспитаться, друг мой. Тут законная тренировка нужна.
— Об этом я не подумал, — честно сказал я. — Правильно.
— Не бойся, мы тебя не зря будем обижать, — сказал Мишка. — Мы будем говорить только правду. Неприятную. Сможешь?
— Конечно, смогу, — гордо сказал я. — Начинайте.
Мы остановились возле ворот нашего дома. Я незаметно усмехнулся, потому что решил читать про себя стихи, пока Мишка с Серёгой будут говорить про меня неприятности. Но они молчали.
— Ничего в голову не лезет, — засмеявшись, сказал Серёга. — Трудно так, по заказу.
— Не мешай ты! — сердито сказал Мишка. — Гарик, я начинаю.
— Начинай, — решительно сказал я и стал читать про себя: «О подвигах, о доблести, о славе я забывал…»