Если бы мы занимались изучением явлений обычной, повседневной общественной жизни так же пристально, как изучаем литературные явления (когда, например, пишем о художественных произведениях критические статьи, рецензии, литературоведческие труды и пр.), то обнаружили бы, что юмористическое и сатирическое существует не только в искусстве, но и в самой жизни. В своей обычной, повседневной жизни мы иногда употребляем термин «комическое» или «комичное» наряду с термином «смешное», не деля, однако, это смешное на юмористическое и сатирическое. Мы постигаем разницу между тем и другим скорее чувствами, а не рассудком, и нам в нашей обычной жизненной практике этого бывает достаточно. Когда же мы начинаем более подробно анализировать жизненное явление, изображенное писателем (а в этом нам помогает и сам писатель, выделивший в своём произведении данное явление из общей сутолоки жизни), мы более чётко ощущаем, что наш смех в каких-то случаях вызывается более мягким, дружеским чувством, а в других случаях более злым, жёстким, безжалостным чувством. В этих, последних, случаях мы часто именуем вызвавшее смех чувство едким юмором, злым юмором, издевательским юмором или горьким, грустным, обидным юмором, смехом сквозь слёзы и т. д. В результате получается как бы два юмора: один — добрый, мягкий, доброжелательный, другой злой, жёсткий, издевательский. Совершенно очевидно, что никаких двух юморов нет, а под злым юмором здесь подразумевается то, что давно всем известно под названием сатиры. Таким образом, слово «юмор» употребляется иногда вместо слова «сатира», так же как «чувство юмора» вместо слова «чувство сатиры». В таком именно смысле употреблял слово «юмор» Белинский, когда определял юмор Гоголя как смех сквозь слёзы. Белинский в данном случае имел в виду смех Гоголя в таких его произведениях, как «Ревизор» и «Мёртвые души», то есть, по нашим современным понятиям, смех явно сатирический, а не юмористический.
Из-за отсутствия в теоретической литературе терминов «сатирическое» и «юмористическое», отражающих деление комических явлений действительности на сатирические и юмористические, комическое в целом отождествляется в каких-то случаях со своей более мягкой формой, то есть с юмористическим, в других же случаях — со своей жёсткой формой, с сатирическим, что приводит к смешению понятий юмористического и сатирического, к выделению сатирического из разряда комического вообще, причём сатирическое рассматривается уже как нечто неспособное вызывать смех (поскольку оно уже не комическое) и отождествляется с безобразным, наличие же смеха в сатире объясняется попаданием в неё юмора или ещё каким-нибудь путём. Юмористическое, в свою очередь, тоже отделяется от комического и рассматривается как нечто способное вызывать смех уже не в силу комизма изображаемых явлений, а в силу какого-то специального юмористического подхода к жизни со стороны художника, подхода, при котором всё даже грустное становится смешным, смешное же, наоборот, серьёзным. Когда мы начинаем судить о комическом в искусстве, к трудностям понимания комического в жизни присоединяются трудности понимания самого искусства, и вопрос представляется до того запутанным, что вообще трудно что-либо понять.
Впрочем, мы уже заговорили об искусстве, но это предмет отдельного разговора.
Воистину, искусство таится в природе; владеет им тот, кто может вырвать его из неё.
Случалось ли вам видеть пчелу, которая впервые вылетает на медосбор из своего улья? Вылетев из летка, она некоторое время кружит над ульем, стараясь запечатлеть в памяти его положение на местности. Без этого пчела могла бы заблудиться и уже никогда не вернуться к себе домой. Если это так важно для такого маленького существа, как пчела, то не менее важно и для других, более крупных существ. Можно представить себе, как важно было для первобытного человека уметь ориентироваться на местности, хорошо запоминать виденное, хотя бы для того, чтобы уметь находить дорогу домой, к своему родному племени, особенно в условиях леса, где так легко заблудиться.
