— Я тебе обещаю — они ничего не узнают и тебя никогда не достанут.
— Узнают, узнают! От них ничего не скроешь!
— Откуда? Твое имя не будет указано ни в одном из протоколов. Клянусь. Ты меня знаешь, разве я когда тебя обманывал?
— Они пронюхают. Сто процентов.
— Если мы с тобой сделаем все правильно, ни одна собака не проведает.
Парень тяжело вздохнул.
— Ладно, — сказал он. — Но только в последний раз. Я этим дерьмом сыт по горло.
— Хорошо, Майкл, в последний раз.
— После этого я соскакиваю. И чтоб ты меня больше не дергал! Ни по какому поводу!
— Хорошо, без вопросов.
— А что прокурор скажет?
— Без него обойдемся. Пока я прокурору на стол бумагу на тебя не положил — никакого дела не существует. Так что единственное дело, которое мы сейчас имеем, — это дело между мной и тобой. А на меня можешь положиться, я тебя не продам.
— Не врешь?
— Не вру. Прокурор твоего имени никогда не услышит.
— Только заруби себе на носу — в последний раз.
Гиттенс кивнул:
— Ладно. А теперь вставай, выворачивай карманы — сам знаешь всю процедуру-дуру.
Гиттенс подозвал одного из детективов в штатском — быть свидетелем при обыске. Те лениво подошли. Таким образом — для будущего протокола — был зафиксирован факт, что Майкл не имел при себе ни денег, ни наркотиков. Затем Гиттенс вынул две двадцатки, записал себе в блокнот их номера и передал их Майклу.
— Купишь один «нокаут» — понял? — сказал Гиттенс. — Ни на что другое не соглашайся. Нам нужен только «нокаут». И сделай так, чтоб деньги от тебя взял непосредственно Верис. Это такой верзила в красной рубахе, который…
— Да знаю я его, знаю.
— Хорошо, Майкл, с Богом. Мы за тобой внимательно наблюдаем.
Затем Гиттенс повернулся ко мне и Келли.
— Ну, спектакль начинается. Занимайте лучшие места.
Мы легли у кромки крыши и стали смотреть вниз. У Гиттенса с собой был бинокль.
Отсюда хорошо просматривался Эхо-парк. Как и все в Мишн-Флэтс, Эхо-парк никак не соответствовал своему громкому названию. Не было никаких поросших травой и кустарниками холмистых склонов, никаких живописных рощиц, где могло бы гулять эхо. Грязный замусоренный сквер с десятком-другим деревьев, с разбитыми скамейками и загаженным фонтаном в центре.
Ничего особенного я не заметил. По парку слонялись пять-шесть молодых бездельников. Изредка его пересекал кто-нибудь быстрой походкой — чтобы сократить путь с улицы на улицу. Словом, безжизненное место. Мне было ясно, что сегодня никакой торговли тут не происходит.
— А что такое «нокаут»? — спросил я.
— Героин с какой-то дрянью, — пояснил Гиттенс. — В последние недели на этот «нокаут» мода. Одного парнишку уже нокаутировал насмерть.
— Послушайте, неужели в Эхо-парке действительно торгуют наркотой? — спросил я. — Ведь тут все как на ладошке, со всех сторон видно! Странное место для тайных сделок!
Гиттенс улыбнулся моей наивности.
— Именно потому и выбрано, — сказал он. — Все как на ладошке, со всех сторон видно! Значит, полиция не сможет выскочить из-за куста или из-за угла. А то, что мы видим процесс купли-продажи и при желании можем даже заснять — это ничего не значит. Суду нужны материальные улики — наркотики или меченые деньги в кармане. Значит, мы должны поймать на горячем. А пока мы на подходе, их ребята, стоящие на шухере за три квартала с каждой стороны, уже пересвистнулись по цепочке — и все благополучно выброшено. «Это чье?» «Без понятия». Так и уезжаешь несолоно хлебавши.
Тут в ближний от нас угол парка вступила женщина средних лет. Темнокожая, болезненно тощая, в пестром платье. Она поздоровалась с одним из парней, слоняющихся по парку. Парень с веселой улыбкой приветствовал ее. Он был настолько рад ее видеть, что пожал ей руку, а потом и обнял.
— Этот лоботряс — «встречающий», — пояснил Гиттенс. — Его работа — направлять клиентов. Он болтается у входа в парк. Если видит по глазам, что человек не случайный прохожий, то спрашивает его: «Что ищешь, дружище?» Он же должен производить отсев: угадывать, кто из полиции, кто подсадная утка, кто досужий любопытный. Того, кто не вызвал его подозрений, или давнего знакомого он направляет дальше — сесть на одну из скамеек. Сам он особым свистом оповещает других о клиенте.
Тощая негритянка в пестром платье действительно прошла дальше и села на скамейку, на которой уже сидел широкоплечий атлетического вида темнокожий парень в красной рубахе.
Гиттенс продолжал комментировать:
— А тот, к кому она подсела, диспетчер. Джун Верис собственной персоной. Парень из шайки Брекстона. И его личный друг с малых лет.
Джун Верис сидел выше покупательницы — на спинке скамейки.
Он перебросился с женщиной несколькими фразами. Она сунула правую руку себе в карман. Затем произошло то, что с расстояния выглядело как рукопожатие.
— Все, деньги у Вериса, — сказал Гиттенс.
Джун Верис встал и вразвалочку пошел прочь.
Через полминуты в сторону женщины, которая осталась сидеть на скамейке, направился третий парень из тех, что ошивались в парке. Он двигался особенной, модной среди приблатненных пританцовывающе-прыгающей походкой — такая враз не появится, ее нужно тренировать перед витринами магазинов.
