– Не говори так, – пожурил папа. – Мистер Даксворт просто делает свою работу.
Почему они говорят так, будто папу уже арестовали? Луиза ощущала, как дурные предчувствия гасят ее улыбку – улыбку, которую она старательно нацепила ради брата и сестер, ради папы, потому что могла – разве нет? – спасти его своей радостью.
– Как ты попадешь в Мульмейн, папочка? – весело спросила она.
– Ну, полагаю, самолетом.
– А долго туда лететь?
– Не очень. Несколько часов от силы.
– А самолет будет большой или маленький? – встрял Джонни. Да, разговоры о самолетах были способом избавиться от тревоги и даже беспросветного мрака, который ожидал их всех.
– Когда вернусь, обязательно расскажу. – Папа пытался улыбаться в ответ. – А сейчас не смотрите мне вслед – не провожайте. Не хочу оглядываться и видеть ваши печальные мордашки. Хочу унести с собой на память вот эти сияющие глаза… Ну вот, теперь и Грейси улыбается!
И малышка Грейси – самая ранимая из них, во всех смыслах – внезапно разразилась беззвучными рыданиями и прильнула к Луизиной шее.
Ночью тишина сомкнулась вокруг нее – тишина папиного отсутствия. Луиза лежала на полу в одной комнате вместе с братом и сестрой и представляла, как папа путешествует в Мульмейн. Видела, как он сидит в вибрирующем самолете рядом с Даксвортом, как самолет снижается в дождливом небе и как светит солнце, когда папа выходит у берега бирюзового моря. Но сколько ни старалась, никак не могла избавиться от финальной картинки: из моря встают солдаты, окружают папу, как огромная волна, а Даксворт беспомощно топчется рядом.
Наутро ее разбудили зловещие завывания, доносившиеся с улицы. Мама влетела в комнату, подняла остальных, а потом все вместе собрались в темной комнате. Мама растерянно и испуганно рассказала, что бирманцы нарушили перемирие в Татоне.
– Предали, – повторяла она. – Нас предали.
Бирманцы уже здесь, входят в город.
А что это означает для папы? – хотела спросить Луиза.
Но мама сказала:
– Будете шуметь, и всем нам конец. Отныне вам нельзя плакать, нельзя капризничать и жаловаться. Если хотите есть, ищите себе еду сами. Если хотите пить, ищите ручей. Если устали, не обращайте внимания на усталость. Если вам больно, плачьте только в сердце. – И добавила со слезами в глазах: – Сохрани вас Бог, детки.
И сразу после этого они прокрались в заросли за домом и просидели там несколько часов, а когда Молли капризничала, мама кормила ее грудью, а когда из-за леса доносились пронзительные крики, Хта Хта закрывала детям уши полой саронга. В сумерках мама куда-то ушла, но скоро вернулась с маленьким узелком и принесла несколько апельсинов, которые почистила и сама покормила старших детей и даже Хта Хта, долька за долькой. Наступила ночь, и мама знаками велела им ползти за ней, не отставая, и они выбрались из зарослей, и только когда таинственными тенями они распрямились под темным куполом неба, мама заговорила вновь:
– Я постараюсь не потерять вас, а вы должны постараться не потерять меня.
Но как папа их отыщет? Луиза придержала вопрос, следуя за мамой в лунном свете.
– Мам, я пить хочу, – осмелился проронить Джонни.
Мама тут же остановилась, подобрала палку и огрела его по спине. Губы у Джонни задрожали, но он не заплакал.
– Найдем что-нибудь по дороге, – нервно проговорила она.
У пустынной дороги их ждал человек с повозкой. Он довез их, включая Хта Хта, до железнодорожной станции Татон, где они смешались с толпами каренов, спасавшихся бегством.
– Они обезглавили три каренские семьи за попытку бежать, – сказала одна женщина на платформе, и Луиза увидела, как Джонни с Грейс прижались к маме, подняв к ней заплаканные личики, будто ища подтверждения, что их головы все еще на месте.
Перед рассветом, когда голубой свет омыл небо, они влились в поток людей, ринувшихся в единственный появившийся поезд. Стиснутое в толпе сотен беженцев, мамино тело источало умиротворяющее тепло, заверяя Луизу, что наконец-то, в безопасности грохочущего поезда, она сможет спокойно говорить.
– А папа приедет за нами? – спросила она.
Мамино лицо на миг просветлело, но потом она закрыла глаза и погрузилась в свои мысли.
– Как только сможет, – чужим голосом проговорила она.
Поезд доехал лишь до Билина – города, как встревоженно объяснила мама, в тридцати милях к северу от Татона и тоже занятого бирманскими войсками прошлой ночью. И вот уже волна беженцев тащит их по грязным улицам, усеянным телами, и битым стеклом, и обгоревшими кирпичами, к реке Билин, другой берег которой пока в безопасности.
