Он садится за стол, набивает трубку, закуривает, затем встает, подходит к окну и вглядывается в метель. Развернувшись, идет к кровати.
— А не поспать ли нам, пока ты не ушла? Потом радиоистория после ужина.
— Разве ты не собираешься на встречу с поэтами?
— Сегодня вечером нет. Думал поухаживать за своей девушкой.
Поэт обнимает меня.
— Мне пришло в голову, что мы бы могли в выходные сходить на танцы. Потанцевать. Как влюбленные парочки.
Выпустив меня из своих объятий, он идет искать пластинку Прокофьева.
Пока мой моряк шьет для нас с поэтом занавески, я сижу на кровати и печатаю на машинке, стоящей на ночном столике. Все происходит синхронно. Когда я заканчиваю главу, друг протягивает мне сложенные занавески. Он сам вызвался купить ткань. Выбрал оранжевую с фиолетовыми ромбами и ажурным кружевом снизу. Он ставит швейную машинку в шкаф и освобождает для меня письменный стол.
Я улыбаюсь ему и вставляю в каретку новый лист.
Он стоит у меня за спиной и следит, как я пишу.
— А я есть в этой истории?
— Ты одновременно в ней и не в ней.
— Я не принадлежу ни к одной группе, Гекла. Насчет меня забыли распорядиться.
Он садится на диван, я встаю и сажусь рядом.
— Удели мне главу в романе, чтобы моя жизнь получила смысл. Напиши о мальчике, который любит мальчиков.
— Напишу.
— И не терпит насилия.
Я киваю.
— Какое разноцветье, — говорит поэт, когда я вешаю занавески. — Как фиолетовая гора на закате.
Он выключает свет.
— Мне нет дела до твоих визитов к этому гею, — добавляет он.
— Ты знаешь, Гекла, что печатную машинку изобретали пятьдесят два раза? — спросил мой моряк, глядя, как я пишу.
Подруга развесила на веревке пеленки на морозе, и они смерзлись. Я собираю их вместе с прищепками и вношу в дом.
Она благодарит меня и говорит, что совсем забыла про белье.
— Помнишь, я рассказывала о соседке, которая не спит по ночам и, стоя у кухонного окна, смотрит в мою сторону?
— Помню.
— Прошло три месяца, а занавески в окнах у нее так и не появились. Я столкнулась с ней вчера в рыбном магазине, она стояла за мной и ждала, пока продавец, пристально глядя на меня, заворачивал мне рыбу. И тогда я подумала: женщины из других домов, которые, как и я, одни сидят с детьми, захотели бы по очереди варить пикшу и расходиться по домам с готовым ужином к приходу мужей. Наверное, я приглашу соседку на кофе и рождественский пирог. Не считая тебя, она будет первой, кого я приглашу в гости после того, как мы сюда переехали. Когда появится живот, продавец перестанет на меня смотреть. Они не смотрят на женщин в пальто для беременных.
Пока мы разговариваем, подруга поит дочку из бутылочки.
— Вернувшись домой из рыбного магазина, я села написать несколько строк, пока спит Торгерд. И, не успев опомниться, написала целую историю, Гекла.
— Рассказ?
— Историю о женщине из соседнего дома. Я отправила ее ходить ночью по городу с беспокойным ребенком в коляске. Заставила страдать от расстройства желудка. Была светлая летняя ночь. И ребенок заснул. А женщина бродила по кварталу и увидела, как мужчины выносят что-то завернутое в ковер, и поняла, что это человеческое тело. Преступление оказывается неразрешимой загадкой для полиции, но женщина берется ее решить. Я дала ей найти улику в песочнице, которую мужчины не увидели, потому что вообще не искали на детской площадке. Но ей никто не верит. В истории я использую одну фразу из моей собственной жизни.
Она трясет головой.
— Я не понимаю, что на меня нашло. Как вообще могло прийти в голову убивать людей. Продавец в магазине электротоваров стал меня узнавать. Раньше я приходила раз в месяц, теперь прихожу раз в неделю.
Некоторое время она молчит.
— Идея приходит ко мне легко, как короткое замыкание в шнуре утюга.
Затем она спрашивает:
— Ты что-нибудь заметила?
Я осматриваюсь.
Новой картины не прибавилось.
— Шторы?
Она улыбается.
— Я приобрела цветок в горшке. Бегонию.
Мне не спится.
Поэт спит.
За исключением звездного неба, мир черен.
