Мисс Марпл полностью

– Видите ли, как я уже говорила, он вышел за рамки пограничного состояния психики. Как только люди инспектора Праймера арестовали его, он сразу же признался во всех своих преступлениях. Лейони, кажется, умерла вскоре после возвращения в Швейцарию. Передозировка каких-то снотворных таблеток... Нет, он не упускал ни единого шанса.

– Например, пытался отравить меня этим бренди.

– Вы были очень опасны для него, вы и Джайлз. К счастью, вы так и не сказали ему о том, что видели Элен мертвую в холле. Он не знал о наличии свидетеля.

– А эти телефонные вызовы Фейну и Аффлику? – спросил Джайлз. – Тоже его работа?

– Да. В случае если бы возникло разбирательство по поводу отравления бренди, то подозрение пало бы на любого из них... А если бы Джекки Аффлик приехал в своем автомобиле один, то его можно было бы заподозрить и в убийстве Лили Кимбл. У Фейна, скорее всего, нашлось бы алиби.

– А ведь он, кажется, любил меня, – сказала Гвенда, – маленькую Гвенни.

– Он должен был сыграть свою роль, – объяснила мисс Марпл. – Представьте себе, что это значило для него. Спустя восемнадцать лет приезжаете вы с Джайлзом, задаете вопросы, копаетесь в прошлом, раскрываете убийство, которого на самом деле вроде бы и не было... Убийство, совершенное в прошлом... Весьма опасная затея, мои дорогие. Я ужасно беспокоилась за вас.

– Бедная миссис Коккер! – сказала Гвенда. – Она была на волосок от смерти. Я так рада, что она поправляется. Как ты думаешь, она вернется к нам, Джайлз? После всего этого?

– Вернется, если понадобится детская комната, – серьезно ответил Джайлз.

Гвенда покраснела, а мисс Марпл чуть заметно улыбнулась и посмотрела вдаль.

– Надо же было такому случиться, – задумчиво сказала Гвенда, – что я взглянула на свои руки в резиновых перчатках как раз в тот момент, когда он вошел в холл и произнес несколько вполне невинных фраз, живо воскресивших в памяти те самые злосчастные слова. – Она поежилась. – «Прикройте ей лицо... Я не могу смотреть... она умерла молодой...» Эти слова вполне могли бы быть сказаны обо мне... Если бы не подоспела мисс Марпл. – Она помолчала, а потом грустно добавила: – Бедная Элен... Бедная милая Элен, которая умерла молодой... Знаешь, Джайлз, ее больше нет... ни в доме, ни в холле. Я почувствовала это вчера, еще до того, как мы уехали оттуда... Теперь это просто дом. Дом, любящий нас. Мы можем вернуться туда в любой момент...

Не знаю, говорила я вам или нет, дорогие мои друзья, – тебе, Реймонд, и тебе, Джоанна, – о том довольно занятном дельце, которому теперь, однако, уже несколько лет. Мне совсем не хочется показаться тщеславной, вовсе нет, – конечно, я понимаю, что по сравнению с вами, молодежью, я далеко не так уж умна – ведь ты, Реймонд, пишешь чрезвычайно современные книжки, причем в основном о довольно неприятных молодых людях, а ты, Джоанна, пишешь совершенно замечательные картины с квадратными людьми со смешными выпуклостями – очень умно с твоей стороны, милая, но, как всегда говорит Реймонд (разумеется, вполне добродушно, потому что душа у него самая добрая, которую только можно найти у племянника), я безнадежно устарела, ну прямо живой экспонат из эпохи королевы Виктории. У меня, например, вызывают восхищение работы таких художников, как мистер Альма-Тадема и мистер Фредерик Лейтон, тогда как вам, я уверена, они кажутся старым хламом, так сказать, vieux jeu[2], как говорят французы. Но позвольте-ка, дайте вспомнить, к чему это я говорила? Ах да, к тому, что я не хочу показаться тщеславной... и все же я не могу удержаться, чтобы хоть самую чуточку не почувствовать, что я все-таки собою довольна, потому что, проявив совсем немного здравого смысла, мне удалось разгадать загадку, над решением которой тщетно ломали голову люди поумнее меня. Хотя, по правде сказать, мне кажется, что все с самого начала было совершенно очевидно...

Ну хорошо, расскажу об этом по порядку, и если вам покажется, что я возгордилась больше, чем надо, то напомню: мною сделано не так уж мало – я оказала помощь ближнему, попавшему в чрезвычайно затруднительное положение.

Все началось с того, что однажды вечером, около девяти, в комнату вошла Гвен (вы помните Гвен, мою маленькую рыжеволосую горничную), и вот, она вошла и сказала, что меня хотят видеть мистер Питерик и еще один джентльмен. Они ждали в гостиной, куда их провела Гвен – и, кстати, поступила совершенно правильно. Сама я сидела в столовой, потому что считаю, в начале весны разжигать камины и там и сям – настоящее расточительство.