Мисс Марпл полностью

– Но на самом деле она ничего такого не сказала... – начал было сэр Генри.

– Джентльмену, – невозмутимо повторила мисс Марпл, – никогда не понять таких вещей.

– И эта девица... – Он запнулся. – Хладнокровно совершает убийство, и ей хоть бы что!

– О нет, сэр Генри, – сказала мисс Марпл. – Не хоть бы что. Ни вы, ни я так не считаем. Вспомните, вспомните, что вы сказали не так давно. Нет, Грета Розен не минует наказания. Уже одно то, что ей приходится иметь дело со всяким сбродом – шантажистами, террористами, – не принесет ей ничего хорошего. И вообще такие знакомства, скорее всего, приведут к печальному концу. Как вы сказали, не стоит думать о виновных. Кто не виновен – вот что важно. Мистер Темплтон, который, позволю себе сказать, собирался жениться на этой кузине-немке, порвал ее письмо, и это выглядит в известном смысле подозрительно. Да он просто опасался, что другая девушка заметит письмо или даже попросит прочитать. Я думаю, здесь был какой-то маленький роман. Затем – Доббс: смею сказать, как вы уже заметили, для него это не так важно. Завтрак в одиннадцать – вероятно, больше его ничто не волнует. Затем эта бедняжка старая Гертруда, напомнившая мне Энни Поултни. Бедная Энни Поултни! Пятьдесят лет верной службы, и быть заподозренной в том, что она уничтожила завещание мисс Лэмб, хотя ничего нельзя было доказать. Пожалуй, это и подорвало верное сердце несчастной. А потом, после ее смерти, завещание обнаружилось в потайном ящике буфета, куда старая мисс Лэмб сама положила его для сохранности. Но для бедной Энни Поултни было уже поздно.

Поэтому я и беспокоюсь о бедной старой немке. Когда человек стар, его очень легко обидеть. Я гораздо больше жалею Гертруду, чем мистера Темплтона: он молод и хорош собой и, очевидно, пользуется успехом у дам. Вы ведь напишете ей, сэр Генри? Сообщите, что ее невиновность полностью доказана? Ее дорогой старый хозяин умер, она, без сомнения, терзается и чувствует, что ее подозревают... О! Невыносимо подумать!

– Непременно напишу, мисс Марпл, – заверил сэр Генри и внимательно посмотрел на нее. – Вы знаете, никогда вас до конца не пойму. Вы всегда находите неожиданный подход.

– Мой подход, боюсь, бывает очень примитивен, – смиренно сказала мисс Марпл. – Я ведь почти не выезжаю из Сент-Мэри-Мид.

– И все же вы разрешили, можно сказать, международную загадку. Вы разрешили ее. Я в этом уверен.

Мисс Марпл бросило в краску, потом она немного овладела собой:

– Я считаю, что, по понятиям моего времени, получила хорошее образование. У нас с сестрой была гувернантка-немка – фрейлейн. Очень сентиментальное существо. Она учила нас языку цветов – забытый теперь предмет, но такой очаровательный! Желтый тюльпан, например, означает безнадежную любовь, китайская астра – «умираю от ревности у ваших ног». То письмо подписано «Георгина», что, насколько я помню, на немецком Dahlia, и это все объясняло. Как бы я хотела вспомнить, что же означает Dahlia, но, увы, не могу. Память не та, что прежде.

– Во всяком случае, оно не означает смерть.

– Нет, конечно нет. Ах как жаль! Есть на свете неприятные вещи.

– Есть, – вздохнула миссис Бантри. – Но хорошо, когда есть цветы и друзья.

– Заметьте, мы идем во вторую очередь, – попытался разрядить обстановку доктор Ллойд.

– Бывало, каждый вечер поклонник присылал мне багровые орхидеи, – мечтательно произнесла Джейн.

– «Ожидаю вашей благосклонности» – вот что это означает, – весело сказала мисс Марпл.

Сэр Генри как-то по-особому кашлянул и отвернулся. Мисс Марпл вдруг осенило:

– Вспомнила! Dahlia значит предательство и обман.

– Замечательно! Просто замечательно! – сказал сэр Генри и вздохнул.

– Я должен пожаловаться, – с улыбкой произнес сэр Генри Клитеринг.

Он оглядел собравшихся. Полковник Бантри нахмурился, как провинившийся на параде солдат. Его жена украдкой рассматривала каталог цветных луковиц, доставленный с последней почтой. Доктор Ллойд с нескрываемым восхищением смотрел на молодую, красивую актрису Джейн Хельер. А та сосредоточенно разглядывала свои покрытые розовым лаком ногти. Только мисс Марпл, восседавшая прямо и чинно, внимательно слушала Клитеринга.

– Пожаловаться? – переспросила она.

– Да. И очень серьезная жалоба. В нашей компании шесть человек: трое мужчин и три женщины. И я протестую от имени эксплуатируемых мужчин. Мы сегодня выслушали три истории, и все три были рассказаны мужчинами! Я протестую! Дамы тоже должны внести свой достойный вклад.

– О! – возмутилась миссис Бантри. – Разве мы не внесли своего вклада? Мы с таким вниманием слушали вас и выражали свое восхищение. Мы проявили истинно женскую скромность, не стремясь блистать в огнях рампы!

– Отличное оправдание, – заметил сэр Генри. – Но все же этого мало. Существует великолепный прецедент: «Тысяча и одна ночь». Вперед же, Шехерезада!

– Вы имеете в виду меня? – спросила миссис Бантри. – Но я не представляю, что вам рассказать. Я не имела дела с кровавыми и таинственными происшествиями.