Негры ответили доктору одобрительным гулом, благословениями и криками благодарности.
— Если кто недоволен, — сказал в заключение доктор, — я постараюсь найти для него другое занятие. Но каждого, кто самовольно уйдет с плантации, полиция вправе арестовать и отправить на фронт. А теперь начинайте завтракать. Майор Скотт, вы доложите мне, когда все будут готовы.
Пока Скотт отдавал честь доктору, негры весело разбежались, что весьма огорчило майора: он полагал, что они будут ждать, пока он скомандует: «Вольно!» Доктор, исполненный веры в своих вассалов (несмотря на пропавшее утро), тоже отправился завтракать. Главное в том, объяснял он за завтраком Лили, чтобы суметь втолковать им как можно разумнее все их обязанности, и — дело пойдет на лад. Негры еще не знают, чего мы от них ждем, и мало об этом думают; но в душе они славные., люди. И если им станут платить за работу, они будут честно трудиться. Комментируя эту мысль Равенела, автор хотел бы добавить, что едва ли в истории всего человечества найдется еще один полудикий народ, который платил бы за помощь такой благодарностью, как американские негры, когда республика сбила с них цепи. И хотя вековое рабство и дикость — неплодородная почва для добродетели, они сохранили в душе чистоту и способность любить и радоваться.
И вот, побуждаемые лишь одной благодарностью, негры доктора Равенела сумели проделать за эти летние месяцы больше полезных дел, чем былая орда робертсоновских негров, подгоняемых управляющими и надсмотрщиками с бичами и палками. Уже на другой день они поднялись ровно в назначенный час и вышли работать все, как один, включая влюбленного Тома и «никудышного негра» Джима. А еще через две недели они нарубили жердей в соседнем лесу, починили разрушенные ограды и распахали запущенные поля. И за все это время не было случая, чтобы кто-нибудь из рабочих стащил курицу или свинью из докторского хозяйства (если можно, конечно, столь торжественно именовать жалкий птичник и стадо доктора). Но, что было еще удивительнее, это жалкое поголовье множилось и росло в почти неестественном темпе. Майор Скотт объяснял прибыток довольно своеобразно. «В ответ на наши молитвы», — так говаривал он. Позже, к вящему своему ужасу, Равенел обнаружил, что в ночные часы его подопечные разбойничали на соседних плантациях, а поев и насытившись, жертвовали в его зоологическую коллекцию отдельные, уцелевшие от их трапезы экземпляры. Равенел тотчас объехал соседей, принес свои извинения, восстановил их потери, после чего, собрав всех рабочих, обратился к ним с речью, разъясняя, что правила честности надо практиковать не только в своей среде, но и вовне. Они его слушали, с трудом подавляя усмешки, сдерживая хихиканье, многозначительно толкая друг друга и всем своим видом показывая, что усматривают в том, что случилось, не только потеху, но и некую высшую справедливость.
— Выходит, масса, что вы не хотите карать египтян,[103] — заявил лоснящийся, вечно смеющийся негр, известный под именем мистера Мо, — а мы так считаем, что вы тоже избраны богом, и вас угнетали почти что как нас, и вы имеете право на всех кур, принадлежащих мятежникам.
— Дорогие друзья, — возразил в ответ доктор, — что до вас, я уверен, что вы имеете право на всех решительно кур, принадлежащих мятежникам. Лично я таких прав не имею. Мой труд мне всегда оплачивался. Однако и вас я прошу — проявите великодушие, избегайте дурных поступков. Ваша задача, первейший ваш долг перед вами самими создать себе репутацию мирных и честных людей. Если вы недостаточно сыты, я постараюсь увеличить ваши пайки.
— Мы достаточно сыты, — загремел майор Скотт, а ну-ка, кто голоден, пусть выйдет вперед.
Никто не вышел вперед, все были сыты и веселы и разошлись, пересмеиваясь между собой. Равенел с удовлетворением отметил, что с этого дня размножение кур и свиней на плантации пошло в естественных нормах.
Ежевечерне в одной из необставленных комнат на втором Этаже Лили обучала грамоте, негров. На уроки ходили все, мужчины и женщины, от стариков — до малых детей. Их успехи в учении сперва изумляли ее, а потом, когда она познакомилась с ними поближе, доставляли ей чистую радость. Прилежание этих невежественных людей, их веселость, усердие, благодарные слезы были поистине трогательны. Обращаясь к своей учительнице, они называли ее «мисс Лили», и в голосе их была неподдельная преданность. А когда в класс, в роли инспектора, захаживал доктор, ученики встречали его столь ослепительными улыбками и таким задушевным сиянием глаз, что он мог сравнить это зрелище разве только с сиянием звездного неба. Если любовь к нам меньшого брата можно почесть за счастье, то мало кто был так счастлив в Эти летние месяцы, как Равенел.