А миссис Картер, надо признаться, была беспощадной; дважды пронзенного капитана она заставляла все время беседовать с ней о полковнике. Он должен был ежечасно рассказывать ей о подвигах и о воинской доблести Картера, углубляться во все детали и повторять свою сагу множество раз, причем миссис Картер и думать не думала, что ее грустному собеседнику приходится нелегко. Ей было приятно слушать — и вся недолга! И за что, собственно, было ей благодарить капитана? Разве не все, как она, без ума от полковника Картера и только ждут случая, чтобы восславить его? С бесконечным терпением, исполненный самопожертвования, Колберн вершил неблагодарный свой труд, и еще никогда ни один доблестный воин не был воспет с таким тщанием, с каким был воспет в эти дни удачливый Картер неудачником Колберном. Под каждодневным тяжким давлением невзгод и тревог наш пораненный розовый куст источал аромат. Было грустно почти до боли взирать на эти два любящих сердца; одно устремлялось со страстью за сотни миль, в окопы под Порт-Гудзоном; другое изнемогало от нежности к той, что была так близка, но оставалось немым и без всякой надежды. Если любовь и привязанность женщины не может не тронуть, то безответная и неразделенная страсть мужчины пробуждает у нас еще более высокие мысли.
Доктор увидел то, чего не могла (а быть может, и не желала) заметить Лили.
— Милочка, — как-то сказал он, — тебе следует все-таки помнить, что за полковника Картера вышла замуж одна только ты и больше никто.
— Папа, — ответила Лили, — неужели ты думаешь, что мистеру Колберну не хочется поговорить о полковнике Картере? Напротив, он очень доволен. Он обожает полковника, восхищается им.
— Возможно и так, возможно! И все же мне кажется, что ты преподносишь ему полковника в слишком обильных дозах.
— Нет, папа. Нисколько. Они — друзья, и ему это только приятно. Неужели ты думаешь, папа, что мистеру Колберну может не нравиться, когда мы с ним вдвоем говорим о моем супруге? Нет, ты не знаешь его, он не столь мелочен.
И все же признаем, что доктор во многом был прав. И можете, если угодно, считать это мелочным, но Колберн не извлекал из беседы о Картере того удовольствия, какое он должен был получать, по мнению Лили. Осколки один за другим выходили из раны, и она начинала затягиваться, но капитан оставался по-прежнему худ и бледен. Он по-прежнему дурно спал. Лихорадка не оставляла его. Не следует думать, что Колберн себя растравлял, терзал себя мыслью о неудаче, что он был озлоблен или желал кому-либо мстить. Природное благоразумие хранило его от отчаяния, а благородство и доброта — от низменных чувств. Притом, капитан вовсе не был моральным подвижником или каким-либо редкостным чудом среди людей; просто он был человек, сердцем которого движут высокие побуждения. Какой-то писатель (имя его не припомню) однажды сказал, что впервые влюбившийся юноша по благородству мечтаний и помыслов ближе всего стоит к праведной райской душе.
Был даже момент, когда Колберн совсем позабыл о себе, захваченный жалостью к Лили. Когда стало известно, что новый штурм северных войск 14-го июня был отбит с большими потерями, миссис Картер почти обезумела от тревоги за мужа. Три дня Равенел и Колберн, оба ее утешителя, не умолкая, твердили, что все обстоит прекрасно, что если бы Картер участвовал в штурме, то был бы назван в газетах, а уж тем более в случае, если он ранен. Лили цеплялась за них обоих, как утопающая, и их совместных усилий еле хватило, чтобы спасти ее от пучины отчаяния. Каждодневно по два, а бывало, и по три раза они отправлялись, то тот, то другой, в форт Уинтроп, чтобы встретить там пароход и узнать последние новости. И Колберн был истинно счастлив, когда он доставил Лили письмо от полковника, которое тот написал ей после трагической битвы, сообщая, что он невредим. Лили, конечно, рыдала над этим письмом, возносила над ним молитвы, целовала, прижимала к груди. И весь дом был заполнен ее несказанной радостью.
Вскоре, однако, события сложились так, что Равенелам и Колберну пришлось позаботиться о собственной безопасности. Чтобы продолжить осаду Порт-Гудзона, Брике нуждался в свежих войсках, и потому он был вынужден ослабить до минимальных размеров как гарнизон Нового Орлеана, так и защитный пояс на сто миль вокруг города. Тем временем Тэйлор оправился от разгрома,[114] призвал в армию новых солдат, дождался техасских частей и перешел в наступление. Внезапной атакой он захватил Брешер-Сити на Атчафалайе со всеми огромными провиантскими складами; необстрелянный гарнизон северян сдался без боя в плен. В кровопролитном сражении при Лафурш-Кроссинге, близ Тибодо, стремительная техасская конница Грина[115] нарвалась на нашу пехоту; в рукопашной смертельной схватке, защищая свои батареи, северяне выиграли бой. Тем не менее превосходящие силы южан заставили фронт податься, и конники Грина теперь невозбранно хозяйничали на всем пространстве Лафурша.