Так, помимо мирской аскезы и других принципов протестантской этики, совершенно справедливо подчеркнутых Максом Вебером, активно причиняющими силами выступают уже упомянутый праздничный материализм, компенсирующий индивидуальную разобщенность автономных монад, и хитрость разума в форме универсальной предприимчивости, способствующая на первых порах триумфальному шествию буржуазии. Любопытно, что золотой век восходящей предприимчивости совпал с прорывом Соединенных Штатов в группу мировых лидеров. Все еще обладая второсортной наукой и несамостоятельной по отношению к метрополии культурой, Америка обрела роль полигона революционной буржуазной практики. Свою инициационную роль выполнила и Гражданская война, расчистив и активировав горячее ядро коллективной экзистенции, интенсивного существования, творящего сущность. Во второй половине XIX века мы видим яркий всплеск инновационной активности, настоящий девятый вал изобретательства, подключенного к быстрому преобразованию общества. Такие люди, как Генри Форд, Уотсон и Белл (изобретатели телефона), Питер Брайль и Самуэль Морзе и, конечно же, Томас Эдисон, ключевая фигура этой волны, настоящий Спартак капиталистического мира, внесли огромный вклад в деяния полновластного в тот момент субъекта истории. К волне изобретательности и изобретательства подключились и европейские коллеги – Жан Эйфель, Тони Маркони, Альфред Нобель, инженер Графтио, в совокупности они действительно создали впечатляющий «гиперболоид», заслуживший искреннее уважение пролетариата[36].
Опять же, картина происходящего существенно отличается в зависимости от точки обзора. В классической трактовке, с позиции регистраторов остывшей Вселенной, речь идет всего лишь о внедрениях, то есть о конкретных технических приложениях открытий, сделанных в сфере теории. С этих позиций Максвелл, конечно же, гораздо выше Эдисона, а рыцари чистого созерцания на порядок превосходят героев хитрости разума. Однако переносная оптика пролетариата, используемая в материалистическом понимании истории и впервые сознательно примененная Марксом, дает совсем другую картину. Именно ясно сформулированный практический запрос, то есть нечто гораздо более фундаментальное, чем социальный заказ, доведенный до сведения передового класса, служит импульсом революционного преобразования, которому, как показывает жизнь, подчиняются и теоретики, и их теории.
Инновационный взрыв, высветивший буржуазию в ее могуществе, тоже, разумеется, не уникален – социальные инновации братства по оружию, в первую очередь
Насколько кажущиеся друг другу иностранными языки философии остаются все же близкородственными, становится совершенно понятным, когда они натыкаются на марксистскую речь, представляющую совершенно иной способ мыслить, действовать и изъясняться. Понятно, что способ этот кажется варварским, настолько варварским, что срабатывает презумпция осмысления, актуализуются герменевтические навыки.
Такие термины, как «диктатура пролетариата», «классовое чутье», «бдительность», выглядят настолько скандальными, что у стандартного текстопотребителя (не говоря уже о советских интеллигентах, заставших всесилие диамата и истмата) они вызывают стихийное возмущение, тут же блокирующее попытку вникнуть. Не случайно подобные термины исключены из газетно-журнальной публицистики (не считая специальной марксистской литературы) в отличие от «симулякров», «дискурсов», «референций», пользующихся, напротив, априорным кредитом доверия. В текстах по метафизике, создаваемых в рамках академического сообщества, вкрапления марксистской фразеологии частенько играют роль индикаторов метафизической крутизны[37]. И лишь считанные единицы признанных мыслителей пользовались «приемами» материалистического понимания истории как значимыми понятиями внутренней валюты мышления. Георг Лукач, Эрнст Блох и Луи Альтюссер принадлежат к числу последних могикан, использовавших терминологию исторического материализма не герменевтически, а в порядке прямого высказывания о мире.
