То есть, как справедливо замечает Бодрийар, отчуждение труда устранено, но исключительно благодаря подмене смысла симулякром. Смысл изъят, он присвоен капиталом и выступает в качестве его презентации, он представляет собой «белые одежды» капитала, позволяющие ему сохранять «комильфо» в ситуации современности, представая в качестве гаранта права на труд и даже в качестве гаранта социальной нормы вообще.
Следовательно, далеко не безразличен тот способ, которым устраняется отчуждение: пролетариат должен преодолеть отчуждение в диалектическом смысле через Aufheben: необходимо максимальное обострение этого противоречия, чтобы избрать точку присвоения максимально далеко от случайной локальности произведенной объективации. Такое присвоение будет неизбежно революционным для существующей действительности: чем дальше в социальном пространстве-времени будет спроецировано отчуждаемое, тем более обширным и новаторским окажется обретенное в результате распредмечивания. «Возвращение отчужденного» отнюдь не обречено на успех, но оно является сверхзадачей пролетариата и в каком-то смысле краткой формулой его миссии вообще.
Моделью такого преодоления может служить опыт художника, и художественная практика в этом отношении авангардна. Произведение художника есть его инобытие, высокая проба иноприсутствия, заведомо отчуждаемая к границам пространства и времени munda humana. Предельная общность адресации послания художником общеизвестна: до востребования.
Востребованность посланий, запаздывающая по времени (срок запаздывания не оговорен) и происходящая в неопределенном месте, – сама локализация в данном случае проблематизируется, обеспечивает возобновляющее производство человеческого в человеке и работает в качестве скоросшивателя культуры – не как архива, а как праксиса. Такому отчуждению художник не только не препятствует, он, напротив, видит в нем смысл своего бытия, хотя амбивалентность, безусловно, остается: тяжело ставить точку, жаль расставаться с неостывшим еще фрагментом собственной воплощенности, но без востребования отчужденного продукта бытие художника не будет оправдано, а без опредмеченности в произведении оно не будет даже заявлено.
То, что художник производит в символическом, осуществляя свое искусство, пролетариат призван произвести в реальном: товарность в таком случае есть всего лишь упаковка, этикетка и транспорт потребительной стоимости. А также в своем еще не реализованном смысле персональный транспорт пославшего.
Минуя предисловия, обратимся от того революционного пролетариата, с которым имели дело классики марксизма-ленинизма, то есть от класса наемных рабочих, класса, растерявшего свою новаторскую роль в истории, к современным лакунам, в которых, возможно, следует ожидать формирование нового пролетариата. Рассмотрим «территориальность шизофрении», привлекшую пристальное внимание левых теоретиков конца ХХ века как раз с точки зрения вызова существующему порядку вещей.
Итак, что же обнаруживает разведка боем на территории потустороннего? Каковы в данном случае отличия революционной оптики от оптики психиатрической?
Обнаруживается следующее: человеческое здесь, в рамках шизоуклона, предстает в таком неузнаваемом виде, что оказывается непригодным даже к эксплуатации. Для шизопролетариата разъединением с его сущностными силами выступает не эксплуатация, а всего лишь депривация, хотя преодолении этой депривации ставит не меньше социальных проблем, чем освобождение труда.
Проблематичен уже сам исходный пункт миссии – точка идентификации с освобождаемым и ответная идентификация с освободителем, то есть смыкание полюсов, необходимое для детонации, хотя и не ради нее совершаемое. Во внутренней экзистенциальной дуге, там, где осуществлялась коллективная экзистенция пролетариата, вопрос все же решался проще:
Мы не рабы… Рабы не мы.
Многоточие, знак пробела указывают здесь на внутреннюю подстановку, заряжающую революционное действие:
