Тогда Вова наливал в бутылку из-под вина кипяченой воды, подрезал брынзу и подкладывал зелень, садился на табурет отца и, попивая из отцовского стакана розоватую воду, пахнувшую вином, покуривая отцовскую пересушенную сигарету, своему воображаемому сыну рассказывал выдуманные истории о своих подвигах. Сейчас, в мире мальчишеских мечтаний, которые для него были гораздо важнее жизни настоящей, он не был плаксой и хлюпиком, трусом и ябедой. В эти минуты своего триумфа он своему сопливому сыну хриплым басом рассказывал, как он героически бьет и пытает, режет, стреляет и насилует, как смачно вытирает кровь с ножа и стряхивает мозги врага со своего кителя. Иногда в его «воспитательную беседу» врывались воспоминания прошедшего дня, когда его лупили все, кому ни лень, даже девчонки, за его очередную гнусную подляночку, за наушничество и фискальство… И чем более гадким он себе самому казался, тем более изощренные пытки и кровавые убийства смачно живописал он своему хилому потомку.
Однажды Вова настолько увлекся кровавой выдумкой, что не заметил, как в проеме двери показался проснувшийся отец, который изумленно и трезво взирал на своего наследника. Отец тогда молча встретил затравленный взгляд юного душегуба, опустил налившиеся кровью глаза и молча вернулся в спальню. Через полторы сотни громких раскатистых ударов собственного сердца Вова услышал храп отца и опомнился от страха, обнаружив свои брюки мокрыми. Суетливо простирал одежду, разложил в комнате на батарее и стал быстро убирать со стола. Отец ему вечером ничего не сказал, но ненависть между ними и отчуждение выросли еще больше, а субботние рассказы отца стали более гуманными и патриотичными.
Когда Вова повзрослел, и несколько его первых влюбленностей ничего, кроме тоски и боли, не принесли, он возненавидел своих одноклассниц и сокурсниц. Он не выносил их смеха и одежды, походки и кокетства, от их запаха его мутило.
Только однажды в него, уже тогда дипломника, влюбилась только что приехавшая из деревни первокурсница и весь запас нерастраченной девичьей жалости, которую она приняла за первую любовь, пыталась излить на этого одинокого и никем не понятого прыщавого парня. Вова в первое же свидание пытался лезть с поцелуями, при этом сильно робел, потел, отчего сам себе становился противным. Девушка сначала со смехом отбивалась, потом уже без смеха и довольно сильно и болезненно для чахлого парня, а потом, оттолкнув сильными руками, опрокинула его на спину, засмеялась и убежала. После они обходили друг друга стороной. А женщин Вова возненавидел окончательно.
Братья его жили собственной жизнью, куда Вову не допускали. Старший совсем уже спился и превратился в подзаборника. Работал грузчиком до первого запоя, потом его выгоняли, снова находил работу, снова выгоняли, так и жил он от запоя до запоя, от работы до работы. Мать его несколько раз спасала от ЛТП, но потом вышла на пенсию, заболела от тоски и безделья и умерла от рака крови. А тут и ЛТП отменили.
Средний брат занялся воровством, его кто-то там «подставил», и очень скоро очутился на нарах. Характер имел он строптивый, неуживчивый, кроме того, закладывал всех, кого не лень, начальству, писал отцу из зоны злые обиженные письма, поэтому никто в семье, включая Вову, не удивился сообщению о его «самоубийстве через повешение».
Отец на пенсии от безделья занялся садоводством, вместо заброшенной халупы на дачном участке отстроил двухэтажный дом, нагородил теплиц, стал было разводить цветы и помидоры на продажу, но как-то во время весенней посадочной компании после ночного застолья с бывшим коллегой по органам у него случился инсульт. С тех пор лежит на кровати, плачет, бредит и ругается.
Вова изредка подходит к нему сменить белье и накормить, но делает это небрежно, чтобы скорей уединиться в своей комнате, где можно спокойно читать детективы, смотреть триллеры по телевизору, а по ночам предаваться мстительным утонченным мечтаниям.
Вова не пил и не курил, на людях оставался тихим и молчаливым. Ничем не отличался от множества молодых мужчин, которых женщины считают неудачниками. Как-то после работы, когда запах от одной из сотрудниц отдела довел Вову до тошноты, он решил пройтись домой пешком. Весенний вечер благоухал смолистой листвой и цветами. Первое ошеломляющее майское тепло опьяняло и раздевало горожан чуть не до пляжного уровня. Он шел через парк, свернул на безлюдную аллею и в густых сиреневых кустах увидел девочку…
…Когда по телевизору в его любимой передаче криминальной хроники показали сюжет о зверском изнасиловании и убийстве девочки, он на это никак не отреагировал. А его сладострастные кровавые мечтания с детства услаждали воображение и были его привычной второй жизнью, которой он жил наряду с первой — серой, тошной и унылой. Теперь мечты стали реальностью…
В этот вечер Вова снова бездумно брел по аллее парка, с удовольствием дышал свежим воздухом.
