— Лучше нет, — согласился он, нарезая авокадо в салатницу. — Нам надо еще вот таких.
По пути к дому Эстелль она купила еще один большой пакет авокадо. Человек из продуктового спросил:
— Прием закатываете? — и она кивнула. Да и недешевые они. Еще немного — и присутствие Ларри в конце концов начнет ощущаться по чекам за еду. Быть может, если б они с Ларри не стали сразу любовниками, у нее был бы союзник. К кому ж еще ей обращаться за подмогой, как не к Фреду. Возможно, она бы сумела рассказать ему о Ларри. Дороти подумала и решила, что даже теперь, наверное, не слишком поздно.
Эстелль вышла к двери вся разодетая. Дороти сказала:
— Эстелль, там собираются снимать публику?
— Это для моего эго, дорогая. Поехали. Прости за путаницу. Нам придется всю дорогу ехать на твой машине, я боюсь. Сандра становится невозможной по поводу того, как ей нужна машина.
— А Стэн и Чарли — они, по-твоему, там будут?
— Если б это спортивная трансляция была — возможно. Но не платья же.
Начинало припекать. День будет почти как летний. Эстелль надела темные очки, чтоб не слепило глаза. Ведя машину, Дороти мурлыкала.
На студии вся парковка оказалась забита, хоть и рано, а вот в самом здании можно было перемещаться. Дороти рассматривала других людей, преимущественно — женщин: те бродили стайками от одного крупного стеклянного ящика к другому. И так оказалось, что внимание ее вообще-то не сосредоточено на каком-то одном предмете, когда прямо перед ней что-то как бы замаячило. Словно животное, что бросалось в глаза сильнее павлина, и, приподнятое как бы с помпой в безопасности витрины, ей на глаза выставилось платье. Оно было ярусным, сложенным из кружевных моллюсков-гребешков, плиссированных складок, блескучих фестонов и, казалось, все сотворено сплошь из золота. Внутри него, якобы для того, чтобы поддерживалось вертикально, стоял манекен женских очертаний из белого фарфора. Но манекен был ничем; всем было платье. На гладкой голове не нарисовали никакого лица, но сверху ее покрывал напудренный парик.
Эстелль сказала:
— Немудрено, что у них случилась революция, а? Подумать, сколько такое стоило. И это — всего лишь копия.
— Должно быть, оно многим людям работу дало.
— Ладно тебе. Ты б разве не предпочла его носить, а не делать?
— Ну конечно же. Я не про это. В общем, я где-то читала, что эти платья стоили почти столько же, сколько стоили бы и оригиналы. Поразительные они, правда? Целиком меняет представление о том, для чего должно быть платье. Это как разгуливать в собственном шелковом домике.
— Ниже талии — ничего, таков и был замысел. Женщины были такими чистыми существами. От талии и ниже — сплошь каскады парчи. И белья они тоже не носили.
— Наверняка холодно. Особенно без центрального отопления. Зимой они точно что-то поддевали.
— Вообразить не могу, как жить в другое время, — сказала Эстелль. — Ни в будущем, ни уж точно в прошлом. А ты?
— Я тебе скажу такое, что еще труднее вообразить, — ответила Дороти, думая о Ларри. — Можешь себе представить, каково было б жить в другом мире?
— Как в Бел-Эйре[21], в смысле?
— Нет, не в этом мире. В совсем другом.
— В будущем?
— В любое время. Как в научной фантастике. Где люди вроде как похожи на тебя, но не вполне такие же.
Эстелль рассмеялась.
— Маленькие зелененькие человечки?
— Крупные зеленые человечища, — ответила Дороти. Она ухватила взглядом еще два платья в их стеклянных шкафах: одно белое, как свадебный торт, другое черное. Вдруг подумала о тех днях, когда господа и дамы в похожей одежде собирались вместе потанцевать менуэт, и как бы в подобном обществе смотрелся Ларри; крупный, темно-зеленый и привлекательный, вот он кланяется женщине в слоистом платье и танцует с нею крепкими упругими шагами.
— Боже мой, — прошептала Эстелль, — вон Чарли. И посмотри, что у него при себе. Рыжая шестнадцатилетка.
— Где?
Эстелль показала Дороти парочку и завела ее за черное платье. Чарли с девушкой удалялись спиной к ним.
Дороти произнесла:
— Мне кажется, они идут к выходу.
— Сволочь.
— Откуда ты знаешь? А если это его дочь?
— Ты сколько таких девчонок знаешь, кто на людях держатся за руки со своими отцами и пялятся на них влюбленными глазами?
— Наверное, ты права.
— Могу спорить, он ей сказал, что он продюсер. Этот — запросто. Да все они запросто.
— Зато теперь ты вольна делать то же самое. Не обращай на меня внимания. Прости, Эстелль. Некрасиво это, правда?
Они перешли к серому платью, покрытому поблескивающими драгоценностями.
— Ну, это немного как по зубам получить, — сказала Эстелль. — Мне б так гарцевать смолоду.
— Тогда б ты залучала пятидесятилетних импотентов, которым хочется вернуться к собственным женам, и они это делают через тебя. Ты все это время провела в старших классах с мальчишками.
— Мне обидно до желчи за все это впустую потраченное время. И больше всего обидно за то, что ни один из тех, кто мне доставался, никогда не походил на греческую статую.
— Возможно, греческим статуям было некогда на тебя внимание обращать, они ходили с другими мальчиками.
