С дороги понтон кажется крошечным неподвижным пятнышком. Хэдли щурится, пытаясь разглядеть на нем две фигуры. Может, уплыли. Может, уже выбрались на берег и занимаются любовью под солнцем, ласкающим их кожу. Хэдли ощущает вожделение Файф как свое собственное.
Когда она писала подруге, приглашая ее приехать, то делала ставку на то, что парижская напряженность в Антибе только усугубится. И надеялась, что совместный отдых положит конец их взаимному влечению. Но все превратилось в утомительную игру, в плавание на месте: ноги бешено лупят воду в глубине, а головы над поверхностью кивают и улыбаются. А еще, приглашая Файф, она, конечно, не учла, что та вечно будет расхаживать в купальнике. О нет, об этом она совсем не подумала.
В один прекрасный день Хэдли просто отослала Файф приглашение, словно предложить любовнице мужа отдохнуть вместе с ними – обычное дело, как платье по каталогу заказать.
С другой стороны, столько времени быть одной – это с ума сойдешь. Карантин лишь изредка нарушался визитами с виллы «Америка»: Скотт, Зельда, Джеральд и Сара иногда приносили масло и яйца, а еще куски марсельского мыла и через изгородь расспрашивали о здоровье Бамби. Иногда Скотт дарил цветы, и это поднимало Хэдли настроение.
Сара всегда боялась микробов, а потому обычно держалась позади всех и бросала настороженные взгляды на Хэдли, словно коклюш мог перескочить с ее одежды, как блоха. Стоило Саре услышать, как Бамби заходится в лающем кашле, как Хемингуэев без лишних разговоров попросили с виллы «Америка». Изгнание Хэдли лишь подчеркнуло тот факт, что миссис Мерфи относится к ней если не с презрением, то совершенно определенно с холодным равнодушием. Хотя она оплачивала счета за лечение и регулярно присылала своего шофера с запасом провизии, Хэдли всегда казалось, что Сара испытывает к ней плохо скрываемую неприязнь. Будь это ребенок Файф, все сложилось бы иначе. Уж ее бы не выпроводили.
А потому, совершив визит вежливости, друзья передавали изгнанникам корзину с провизией, а затем двигались в сторону виллы «Америка», похожие на ленивых рыб, сверкающих на жарком полуденном солнце серебристой от соли кожей и с осоловелыми круглыми глазами. Скотт всегда был очаровательно галантен: он выкрикивал слова прощания и поддержки, спускаясь по гравиевой дорожке, изрядно подвыпивший уже к полудню. Хэдли смотрела вслед, пока вся компания не скрывалась из виду, и представляла, какую изысканную беседу они ведут на обратном пути на свою виллу, где все тщательно одеваются к ужину и не всегда раздеваются, прежде чем рухнуть в постель.
Друзья навещали их раз в несколько дней, но Хэдли этого не хватало. Большую часть времени она была совсем одна. Она ухаживала за Бамби, пока тот был прикован к постели, и растирала ему грудь эвкалиптовым маслом. Она поливала розы в саду и считала дни до следующего визита шумной компании с виллы. Заставляла себя читать каммингса, но не понимала его, писала Эрнесту и жила ожиданием его ответов. У мужа в Мадриде было столько работы, что Хэдли не хотелось лишний раз его беспокоить. Если дела у него идут неплохо, то, значит, он вкалывает как проклятый, потому что кто знает, когда представится следующая возможность? Он должен писать, им нужны деньги. А ее мысли в те дни постоянно крутились вокруг одного и того же: подруга, муж, любовница.
Логика в приглашении Файф была, но довольно путаная. В Париже Хэдли ясно видела, насколько тяготит Эрнеста эта жизнь втроем и как ему неловко. После длинных апрельских дней, проведенных в компании жены и любовницы, Эрнест каждый вечер набрасывался на Хэдли диким зверем, словно смог наконец оценить все ее достоинства в сравнении с пустым блеском Файф. Та была богатой, яркой и утонченной, но Эрнесту нужна была жена, а не манекенщица. Добившись признания Джинни, Хэдли попросила его все уладить – но хотя на тему был наложен мораторий, не сомневалась, что роман продолжается.
А потому Хэдли решила, что ей удастся положить конец этой связи, вновь сведя вместе всех троих: в конце концов Эрнест не выдержит напряжения, и они с ним опять станут парой. В Антибе Файф не сможет вытащить его на соблазнительные прогулки, вроде тех, парижских, по Новому мосту. Но, с другой стороны, Эрнест окажется лишен и прогулок с женой – а в Париже они бродили вдвоем вдоль Сены, разглядывая баржи и рыбачьи лодки. Нет, здесь они все время будут проводить втроем, и Хэдли делала ставку на то, что рано или поздно одна из сторон треугольника сломается сама собой – от напряжения.
И вот после двух недель коклюшного плена Хэдли взяла авторучку и хладнокровно написала любовнице мужа, приглашая ее присоединиться к ним в Антибе. Она и Эрнесту отправила послание: «Вот была бы шутка для
