Часы голландской церкви на Вашингтон-сквер пробили девять, и их звучный перезвон наполнил ночь печалью. Стоял Рождественский сочельник. Добропорядочные мужья и жены сейчас посмеивались над носящимися по дому возбужденными, расшалившимися детьми, пока эта беготня не кончалась слезами. Утром любящие супруги, улыбаясь друг другу, станут наблюдать, как их отпрыски бросятся к подвешенным у камина чулкам, чтобы извлечь оттуда куклу, или юлу, или мяч. Все с той же ласковой улыбкой они позавтракают тостами с джемом, потом оденут детей в сапожки, рукавички и шарфики и отправятся на прогулку, дружелюбно кивая соседям. Такие простые мечты. Такие несбыточные для нас с мистером По.
Я поежилась от холода. Он глубоко вздохнул и плотнее запахнул на мне шаль.
– Нам надо запастись терпением, любовь моя.
– Ах, Эдгар, – вздохнула я.
– Ты должна мне верить. Однажды все будет хорошо.
В дверях появилась Винни, и рука мистера По соскользнула с моих плеч.
– Мамочка, мы будем зажигать елочку!
– Хорошо, Винни.
– Мамочка, сейчас!
– Да, Винни, иду.
Когда я обернулась, мистер По шагал по Амити, одинокая темная фигура среди ярких праздничных огней, что горели в окнах каждого дома. Жалость сдавила мне горло. Он выглядел таким же одиноким, как сиротка в Рождество. Да он ведь и был сиротой.
Новый год, новые начинания. Я сидела за письменным столом в цокольной гостиной Бартлеттов, пытаясь возродить вдохновение и работоспособность. До того как на меня обрушилась любовь к мистеру По, я была писательницей. Если я хочу, чтобы во мне видели серьезного поэта, а не только объект слухов, связанных с мистером По, я в самое ближайшее время должна написать что-то значимое. Сейчас для меня важнее, чем когда-либо, зарабатывать себе на хлеб.
Я положила перо, стараясь справиться с накрывшей меня волной тошноты. Впоследние десять дней меня частенько тошнило. Вначале я подумала, что виной тому обильная рождественская пища, но вот прошла неделя, вдобавок к тошноте на меня навалилась непреходящая усталость, и я начала беспокоиться. Календарь лишь усилил мои страхи.
Приступ тошноты сменился паникой, которая побудила меня вновь взяться за перо. Ища спасения, я бросила взгляд в окно. На улице дети под скучающим взором Кэтрин, лишенной того материнского инстинкта, что был у Мэри, играли в снежки. Элиза ушла в бюро по найму прислуги, подыскивая замену Мэри, которая недавно сообщила в письме, что не вернется. Мистер Бартлетт, предположительно, работал над своим словарем, во всяком случае, он сидел у себя в кабинете. Утро целиком и полностью принадлежало мне, однако, напомнила я себе, когда появится малыш, я не смогу так свободно собой располагать.
Я отогнала эту мысль. Я должна написать жуткий рассказ, который даст мне независимость. Пусть я не нахожу в мрачных историях ничего привлекательного, зато общество считает иначе. Я должна произвести впечатление на мистера Морриса с его напомаженными кудряшками, и я должна сделать это сейчас.
В мозгу маячил образ мадам Рестелл. Я представляла, как она, с головы до пят укутанная в меха, подсчитывает прибыль, сидя за письменным столом розового дерева. Вот золотые монеты превращаются в целые груды золота, и тут она слышит голоса.
Тут включилась критическая часть моего писательского мозга. Что за голоса слышит персонаж, списанный с мадам Рестелл? Я думала о женщинах, которые ежедневно входили в ее двери. О служанках, забеременевших от своих хозяев. О женщинах, мужья которых вели себя по-скотски. О женщинах, попавших в беду, последней надеждой которых стала мадам Рестелл. О женщинах, умерших на ее столе.
Я вкривь и вкось исписала три страницы, когда за моей спиной раздался голос мистера Бартлетта:
– Новые стихи?
Я вскочила, опрокинув чернильницу и залив уже законченный лист.
– Простите. – Вытащив из кармана носовой платок, он принялся промокать мою рукопись. – Простите, боюсь, из-за меня все погибло.
У меня перехватило дыхание. Страница, над которой я работала, была безнадежно испорчена. Смогу ли я вспомнить, что там было?
Он посмотрел на лист, который пытался спасти.
– Вижу, это не стихи. О чем вы пишите?
В окно, испугав нас обоих, ударил снежок.
– А ну прекратите! – крикнул мистер Бартлетт.
Было слышно, как за окном смеются дети. Кэтрин пыталась их урезонить, но они лишь хохотали еще громче.
Мистер Бартлетт снова повернулся ко мне.
– Так о чем вы пишете? – снова спросил он.
Я поджала губы.
– Секрет? – улыбнулся он.
Я покачала головой:
– На самом деле нет. Просто все очень запутанно. Я пишу о персонаже, прототип которого – мадам Рестелл.
Его лицо стремительно, как потревоженный кальмар, поменяло цвет, став пунцовым, словно варежки Винни. Кажется, он был оскорблен. Как же я не сообразила, что история о мадам Рестелл вызовет всеобщее отвращение? И мне никогда не удастся ее продать.
Я потянулась убрать уцелевший листок в свой кожаный блокнот.
– Это была глупая идея. Просто мистер Моррис из «Миррор» хотел, чтобы я написала о чем-то страшном, а я не слишком в этом сильна.
