– Делайте, как мать велит, – сказал Сэмюэл, когда Эллен не двинулась с места, – а потом быстренько возвращайтесь.
Эллен взяла Винни за руку и увела наверх.
Я обхватила себя руками.
– Сколько времени тебе нужно, чтобы с этим закончить?
Он взял кисть и принялся вытирать ее тряпкой.
– Ты имеешь в виду картину?
– Ты не сможешь дорисовать ее тут.
– Я так не думаю. Утром я виделся с Бартлеттом, он сказал, что его жена вернется на следующей неделе. У меня есть такое чувство, что она вряд ли примет меня с распростертыми объятиями. Бартлетт и сам не выказывал признаков сердечности.
– А ты думал, я буду счастлива?
– Знаю, знаю. Но мне было стыдно даже писать тебе. Я понял, что, начни я молить тебя о прощении, мне пришлось бы вернуться и покориться неизбежному наказанию.
Я сухо усмехнулась.
– Мне нравится, что я стала для тебя наказанием.
– Я имел в виду не это.
– И что же я должна делать, Сэмюэл?
– Мы ведь женаты. – Он обмакнул кисть в бутыль с льняным маслом и пожал плечами. – Примешь меня опять?
Как ему удается придать своему костлявому потасканному лицу такое мальчишески обаятельное выражение?
– А что, твоя любовница в Цинциннати выгнала тебя взашей?
– Так ты слышала об этом? – Он принялся отчищать другую кисть. – Говоря по правде, Фанни, я скучал по тебе. По тебе и по нашим девочкам.
– Ты унизил меня, Сэмюэл. Осрамил.
– Я никогда не хотел этого.
– Хуже того, ты оставил нас без гроша. Неужели ты совсем о нас не беспокоился?
У него хватило здравого смысла выглядеть пристыженно.
– Мне так жаль, Фанни, прости. Я вовсе не хотел причинить тебе вред. Я на самом деле беспокоился о тебе. Очень беспокоился. Но я должен был исчезнуть. Кредиторы наступали мне на пятки.
– Они пытались стребовать твои долги с меня.
– Очень об этом сожалею, но ведь я знал, что они ничего не могут тебе сделать. А вот меня они могли засадить в Блэквеллскую тюрьму, а мне не хотелось туда отправляться. Я не мог опозорить девочек, нельзя, чтобы они жили с таким пятном.
– Думаешь, им легче жилось брошенными?
Он выглядел искренне раскаявшимся:
– Я должен возместить им это. Как ты думаешь, они смогут меня простить?
Я подумала о Винни, которая была так счастлива его присутствием. Эллен ранена глубже, чем сестра, но так тянется к отцу, что наверняка сможет справиться со своей обидой.
– Ты этого не заслуживаешь.
Он отложил кисть и окинул взглядом удобную общую комнату Бартлеттов.
– Ты столько сделала, чтобы защитить девочек от последствий моего краха, и я тебе очень за это благодарен. Ты всегда была находчивой. А сейчас связалась с самым популярным в Нью-Йорке человеком. Браво!
Не веря своим ушам, я уставилась на него, вне себя от бешенства:
– Да как ты смеешь! Не тебе меня обвинять!
– Я не обвиняю, – сказал он, вычищая палитру. – Я просто констатировал очевидное.
– В этом нет ничего неподобающего. Мы друзья, вот и все.
– Ах, вот оно как, друзья? – Я начала было возражать, но он протестующе вскинул руку. – Не беспокойся, у меня нет больше права на ревность, хотя мне хотелось бы разбить этому высокомерному мошеннику нос.
– Достойное для взрослого человека желание!
Он нахмурился.
– Так что мы будем делать?
– Делать? Ничего! Ты не можешь так просто явиться после восьми месяцев молчания и ожидать, что я снова стану твоей, будто ты просто выходил за газетой.
– Полагаю, что не могу. Послушай, Фанни, я сожалею о том, что натворил. Правда. А сейчас у меня есть немного денег, и мне хотелось бы отдать их тебе. Чтобы помириться.
– Вряд ли это возможно.
– Хотя бы подумай об этом. Ради девочек. Я их отец, и ты не можешь этого изменить, как бы тебе этого ни хотелось.
Спустя несколько минут по лестнице сбежала одетая в ночную рубашку Винни. Эллен шла следом за ней.
– Я вернулась, папочка, – пропела Винни.
Он показал на свою щеку:
– Поцелуйте меня на ночь. – Получив знаки их любви, Сэмюэл указал им на лестницу: – А теперь в постель. Я должен идти.
От несчастного выражения, появившегося на личике Винни, мое сердце сжалось.
– Но… наша картинка! Ты ее закончишь?
– Это зависит от вашей матушки.
Я смотрела на него, не веря своим ушам. Он только что благополучно возложил на меня вину за то, что наша семья развалилась. Великолепный Сэмюэл Осгуд!
– Посмотрим, – сказала я. – А теперь идите в постель. Я тоже сейчас приду.
У него хватило здравого смысла больше ничего не говорить.
– Ты не можешь оставить здесь свои краски, мольберт и все остальное.
Сэмюэл надел шляпу.
– А Бартлетт сказал, что не возражает.
У этого человека на все готов ответ! Зная Сэмюэла, я этому не удивлялась. После треволнений сегодняшнего дня мне было слишком тяжело иметь с ним дело.
– Спокойной ночи, – сказала я и отвернулась. Когда я снова посмотрела на него, он приподнял шляпу и улыбнулся мне презренной улыбкой человека, путь которого был усеян разбитыми сердцами.
Великолепный Сэмуюэл Осгуд.
