что то чувство долго терпит,
что оно не ищет своего
и всё прощает…
Ах, Петрарка, зря ты нашел стихи римского поэта, меня они опечалили.
«Он спит и видит во сне всё, что делается в Дании.»
Ганс Христиан Андерсен,
В полуразвалившимся подземелье Кронборга
Скучает Хольгер, которого развлекает историями
Чёрный ворон с перебитым левым крылом.
В очередной раз, девятый по счёту в этом году,
В первый день полнолуния Хольгер вылез из склепа.
Дания спала спокойно, ветер слегка трепал утёс на острове Мён,
Луна освещала путь могильным свиньям,
Которые издавна в Скандинавии считались вестницами
Смерти, но смертные больше не доверяли жизнь парнокопытным.
Хульдры на полях пасли скот, завлекая пастушков —
Они танцевали халлинг и Григ, навестивший Данию,
подыгрывал им на скрипке,
В четвёртый раз за этот год болотница варила пиво,
Напустив на землю шаль тумана, скрывшего троллей,
Что приехали из Доврских скал погреться под осенней луной
На мысах Дании. Старый Хольгер хромал на правую ногу —
Всё виной англосаксонский меч, что задел когда-то….
Но за давностью времен, Хольгер путал сам, в каком это было веке.
Он уселся на берегу шумящего моря, дал хлеба ворону,
Который сидел на плече, налил вина в рог старого друга-викинга,
Закурил трубку (пагубная привычка появилась лет триста назад)
И стал вспоминать о славных временах, когда длинноносый
Сказочник заходил к нему на чай: они пели фольклорные песни,
И оживали старые сюжеты под его ловким росчерком,
Старые образы набирали силу, и пастушка с трубочистом велa беседу.
Хольгер вспоминал те дивные времена, слушая рассказ чёрного ворона
О том, как ему священник перебил крыло, приняв за нечистую силу.
Слушал шелест вереска и пение гарбу, что доносилось издали.
И луч маяка осветил горькую улыбку старика — Дании не нужна защита,
Её опекает дружная европейская семья.
«Я умру от разрыва аорты» Б. Виан,
Нет, Фредерико Гарсиа Лорку не убили.
Он остался жив.
Он перевоплотился в Габриэля Гарсиа Маркеса,
чтобы написать стихи Бродского,
чтобы скитаться по развороченным и взорванным дорогам Севильи,
собирая тысячелетнюю пыль на башмаках,
вспоминая напевы старинных роменсеро,
расшифровывать мысли Гонгоры, завязывая их узелками
на память каждому испанцу.
Фредерико Гарсиа Лорка не умер,
его не расстреляли,
иначе бы его не избивали в застенках НКВД,
иначе бы его не выслали из Германии,
чтобы повесить в Даухау.
О, нет, как вы были наивны, солдаты генерала Франко!
Вы думали, что так легко убить поэта пулей в сердце?
Увы, Гарсиа Лорка жив и ныне.
Из-за меня вы влачите своё порочное существование,
Весь род людской обязан мне своими страданиями,
Вы проклинаете меня в ночных бессонных
размышлениях о бренности бытия,
когда тень деревьев на стене рисует муки ада, а тишина разъедается
криком о пощаде.
Меня вы благодарить должны за изгнание из Рая и двухтысячелетнее
Рождение в нескончаемом и постоянном грехе,
Который ни поступками, ни молитвами, ни благовониями
