Мистер Бикулла выделялся на фоне остальной публики. Его костюм подходил к торжественному случаю, но все-таки больше напоминал свадебный наряд, чем траурный. Цилиндр мистера Бикуллы блестел слишком сильно, брюки были в слишком заметную полоску, а в петлице красовалась белая хризантема. В руках он сжимал аккуратный квадратный сверток в коричневой бумаге, что было совсем уж неуместно. Лессинг, несмотря ни на что, не скрыл своей радости, но Клэр, более чувствительная к этикету, холодно улыбнулась и отошла на шаг назад.
Мистер Бикулла понизил голос.
— Изысканное общество собралось проводить несчастного сэра Симона в последний путь, — сказал он. — Не так уж много персон, зато самые избранные. Да… Вы прекрасно выглядите, миссис Лессинг, и вы, доктор, прекрасно одеты. Это, конечно, ваш собственный костюм?
— Да, разумеется, — ответил Лессинг.
— А я взял свой напрокат по такому случаю. Но, думаю, никому не догадаться, что он не сшит на заказ. Отлично сидит на мне, не правда ли?
Из крематория вышли немногочисленные участники предыдущей церемонии, и появившийся на пороге служитель тихо и без липшей суеты позвал собравшихся внутрь. Они зашли, стараясь ступать как можно тише. На первой скамье, ссутулившись, сидел Ронни Киллало в синем потрепанном костюме. На значительном расстоянии от него гордо возвышалась прямая спина невестки сэра Симона. Ее недолюбливал как Ронни, так и с сам покойный. Епископ, сухощавый старик, когда-то служивший в Индии, вел службу голосом, напоминавшим завывания ветра в листве густых деревьев. «Безрассудный! — говорил он, — то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет». И мистер Бикулла, сидящий между Лессингом и Клэр, еле слышно пробормотал что-то и качнул головой в печальном, но несомненном согласии.
«Сеется тело душевное, восстает тело духовное», — сказал епископ, и Лессинг, задумавшись о справедливости этого утверждения, вспомнил своих пациентов и забыл о сэре Симоне. Апостол Павел, размышлял он, имел большие основания изречь чуть раньше: «Не всякая плоть такая же плоть…»
Гроб под покрывалом и бледными венками уплыл, как корабль, и процессия во главе с Ронни и неприветливой невесткой покойного направилась к выходу. В церкви оказались знакомые невестки, и на их соболезнования она отвечала с дерзкой беззастенчивостью; несколько самых старых участников процессии, знавших сэра Симона почти всю его жизнь, высказались очень кратко и с нескрываемой неприязнью к Ронни. Остальные с явным облегчением быстро зашагали к дверям и сразу сели в машины.
Клэр нерешительно сказала:
— Как ты считаешь, стоит подвезти Ронни до дома?
Но Лессинг наотрез отказался и пригласил с собой мистера Бикуллу. Тот явно ожидал такого предложения и с готовностью принял его, а так как он стал уже едва ли не членом семьи, то поднялся с Лессингами в квартиру и церемонно преподнес Клэр аккуратный сверток в коричневой бумаге, взятый им с собой на похороны. Развернув бумагу, Клэр обнаружила коробку рахат-лукума.
— Из сладкого лукум мое самое любимое лакомство, — заявил он, откусив кусочек. На его губах остались следы сахарной пудры. — А этот, уверяю вас, высшего сорта. Его прислали мне деловые партнеры из Бейрута.
— Но не можем же мы взять себе все, если он вам так нравится, — запротестовала Клэр.
— Не волнуйтесь, у меня еще много. Мне его часто присылают, — заверил ее мистер Бикулла, стряхнув носовым платком с колен сахарную пудру.
Ненавязчиво, но с уверенностью, что его слушают, он стал рассказывать о своих любимых блюдах средиземноморской кухни. Клэр действительно слушала с большим вниманием все, что он говорил, льстила ему и всячески поддерживала беседу. Ей явно не хотелось оставаться со своим мужем наедине. Была суббота, Лессинг не ждал пациентов, а после мучительных раздумий он, скорее всего, снова бы вернулся к опасной теме пятифунтовой купюры. И сам Лессинг, знавший, что не сможет избежать этой темы, с ужасом ждал очередного накала страстей и взаимных обвинений и поэтому тоже радовался обществу мистера Бикуллы, хотя вначале и не проявлял особых эмоций. Так или иначе, Лессинг и Клэр были единодушны в желании видеть его своим гостем.
Они долго разговаривали о сэре Симоне. Клэр возвела в степень тесной дружбы свои случайные контакты с ним, а мистер Бикулла, заговорив о вечерах, проведенных с покойным в «Бовуар Приват Отеле», не постеснялся слез. Ему не хотелось там больше жить: не вынести одиночества без сэра Симона. Поэтому он сдал свою комнату и с завтрашнего дня переберется в отель «Чаринг-Кросс».
— Конечно, всего лишь на пару дней, — пояснил он, — пока я не найду более подходящего для себя места жительства. Пока не могу сказать вам, где остановлюсь. Я — скиталец, миссис Лессинг, и самый неутомимый человек на земле. Люблю странствовать по свету.
Клэр уговорила его остаться на ужин, и он согласился на том условии, что они пойдут с ним в «Палладиум», куда он, естественно, уже купил билеты.
— В этом костюме? — спросила она.
— Почему бы и нет? — не смутился мистер Бикулла. — Я же оплатил прокат костюма на весь день!
