«Понимаете, мне нет большого смысла на него смотреть, – заметила она, – клеща нужно сдать в лабораторию для проведения анализов…»
Мы помолчали. Доктор взглянула на мое красное лицо с некоторой тревогой.
«Ну, если хотите, давайте посмотрим», – сдалась она.
Я достал баночку. Открыл крышку. Вот он, успел подумать я, тот роковой момент в моей жизни, когда мне поставят долгожданный диагноз энцефалит. Не хватало только симфонического оркестра и «Кольца Нибелунгов».
Я перевернул баночку. Геннадий упал на листок бумаги, который предусмотрительно положила на стол доктор.
Мы оба склонились над телом.
Эта гнида сдохла. Никаких признаков жизни. Я был обречен.
И в этот момент Геннадий побежал. Прямо сходу, с разгоном до ста за несколько секунд, как «Порше». За весь предыдущий день я ни разу не видел Геннадия в движении. Он тихонько дремал на дне своего замка Ив. И только сейчас я впервые обратил внимание на то, что для клеща Геннадий несколько продолговат.
Доктор ловко поймала его обратно в прозрачную баночку, поднесла емкость к глазам, встряхнула.
«Знаете что, коллега, – задумчиво произнесла она, разглядывая Геннадия, – мы с вами только что чуть не отправили на казнь честного муравья».
Ни одно общественное место не предоставляет столько шансов опьерришариться, как поликлиника. На полях своей медицинской карты я мог бы написать не один роман.
Особенно разрушительны для кармы встречи с врачами-женщинами.
Однажды во время диспансеризации я столкнулся сразу с двумя врачами-женщинами, которые пришли в систему здравоохранения непосредственно с подиума конкурса красоты. У первой из них, окулиста, еще сверкала в волосах корона, хотя, возможно, это была просто яркая заколка.
Окулист, рыжая бестия на высоких каблуках, принялась вальяжно тыкать указкой в буквы. Тем самым она неосторожно совместила в себе два древнейших архетипа мужского порнографического подсознания – образы медсестры и училки. У меня моментально запотели очки. Я не то что нижнюю строчку, здоровенные Ш и Б не увидел.
Я вышел из ее кабинета и закурил. Хотя десять лет, как бросил. Покурив и отдышавшись, я направился к следующему специалисту. Там все обещало быть пристойно и даже скучно. Мне предстояло сделать энцефалограмму.
При слове «энцефалограмма» воображение рисует образ старухи Шапокляк. Ну, не может Моника Беллуччи делать энцефалограмму. Как только я вошел в кабинет и взглянул на вторую женщину-доктора, то понял, что может. На всякий случай я сразу снял очки, памятуя конфуз у окулиста. Предо мной стояла Моника Беллуччи. Ее кинематографическая красота пробивала даже сквозь мою близорукость.
Я взял себя в руки, представляя, что перед мной все-таки старуха Шапокляк. На прикосновение ее ласковых пальцев к моей лысине во время надевания диодов я мужественно не реагировал. Мурлыканье – не в счет. И в этот момент она выключила свет, чертовка.
Хорошо, что это была не электрокардиограмма. А то все пришлепки вмиг поотчпокивались бы от моей взволнованной груди…
В другой раз я попытался блеснуть на приеме у женщины-стоматолога. Правда, кроме запущенного кариеса блеснуть перед ней мне было нечем. Женщины-стоматологи – это вообще мечта любого мужчины: ты ничего не говоришь, а она все равно тебе в рот смотрит. Мои замороженные губешки беспомощно повисли слоновьими ушами. Я был не в лучшей форме для флирта.
Но красавица в белом сама дала повод.
«У вас тут скол на переднем зубе. В хоккей играете?» – спросила она меня.
«Да…» – промычал я максимально маскулинно сквозь слюну и ватные тампоны.
А сам внутри ликую, вот это да, детка, да ты подставилась, теперь я в твоих глазах – почти Овечкин, а не какой-то там очередной неудачник с пародонтозом.
«В КХЛ играете?» – клюнула красавица, вытянувшись в струну и блеснув роскошной чешуей.
«Нет, – ответил я честно под воздействием обезболивающего, – на коробке во дворе».
«Откройте рот пошире», – совсем другим тоном произнесла врач, и глаза ее как-то сразу погасли…
Но особенно лихо в незапамятные времена я отчебучил в кабинете приема анализов.
В том кабинете баночки нужно было самостоятельно оставлять на специальном столике в «предбаннике». Проще простого. Я легко справился.
Внезапно из глубины кабинета раздался голос лаборантки:
«Пописал?»
Я немного смутился. Ладно, решил я, видимо, это такой дополнительный врачебный контроль: система здравоохранения хочет удостовериться, что я все сделал сам, а не украл.
«Ну, да, пописал, вот, принес…» – ответил я честно, слегка заикаясь от смущения.
Лаборантка даже вышла из кабинета в предбанник, только чтобы взглянуть на меня. При этом смотрела она на меня, как на идиота, ни разу не иначе.
«ПОДПИСАН? – переспросила она снова очень громко, – анализ подписан? Фамилия ваша там указана?»
Конфуз – это такая длинная цепочка из домино: упадет первая, за ней повалятся и все остальные.
Я выскочил из аналитического кабинета, красный от стыда и смущения. Я даже присел на стульчик в коридоре отдышаться и собрать с пола осколки разбитого зеркала своей личности.
